kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 1.

Смотр 22-го марта 1812 года в Париже — Марш чрез Францию в Седан — Формирование третьих батальонов — Поход чрез Германию и Пруссию — Приезд Наполеона в Познань — Суждения о нем поляков —Состояние „великой амии" при сосредоточении — Прибытие к Неману

      22-го марта (нового стиля) 1812 года, в половину одиннадцатого утра, получили мы приказание идти к Тюильри и построиться на Карусельной площади. Когда, чрез улицу Сент-Оноре, мы достигли места нам назначенного, площадь уже была наполнена войсками. Император был занят осмотром, тишина нарушалась только, по временам восклицаниями «Vive l’Empereur!» Влево от нас построились гренадеры старой гвардии. Был ясный мартовский день, солнце пригревало, многие дамы и кавалеры смотрели с дворцового балкона на парад, и гвардейские офицеры указывали нам на императрицу, на герцогиню Монтебелло и на других дам, красоту которых они восхваляли. Из числа кавалеров, находившихся на балконе, мы обратили особое внимание на господина, которого нам назвали русским посланником. Он разговаривал с дамами и, по-видимому, вовсе не думал о параде (1).

      Простояли мы около часу, когда послышалась команда «смирно!» В то же время, император, сопровождаемый Бертье, генералами Хлопицким и Красинским, несколькими другими генералами и тремя или четырьмя адъютантами, направился к правому флангу нашей дивизии. Взглянув на ее построение и спросив о чем-то, он отозвался генералу Хлопицкому с большой похвалой о действиях войск (в Испании) и приказал ему составить список тех отличившихся, которые еще не получили Почетного Легиона.

      Спустя полчаса, Наполеон явился перед нашим батальоном, не вымолвил ни одного слова, прошел по фронту гренадерской роты, потом вступил в интервалы третьей и четвертой рот. остановился на правом фланге четвертой и скороговоркой спросил ротного командира, капитана Разовского, в какой часта Польши он родился и сколько лить служить. Старый капитан оторопел до того, что собрался ответить на первый вопрос только тогда, когда император уже ушел далее..... Остановившись затем перед ротою, на фланге которой находился я, и видя по моим эполетам, что я еще не капитан, спросил: «где же ротный командир?» Полковник отвечал, что он лежит больной в Версали (что было несправедливо). Тогда император обратился ко мне с вопросом: «Combien as-tu des blessures?» («Сколько у тебя ран?»), и на мой ответ: «Две и несколько контузий», заметил: «Eh bien, tu es jeune encore, tu seras capitaine plus tard» («Ну, ты еще молод, успеешь быть капитаном»). Проходя по фронту роты, он отломил кусочек хлеба, лежавшего у одного солдата на ранце, потер хлеб между пальцами, понюхал и проговорил: «pas mal» (недурно!) и вдруг остановился опять, внимание его обратил на себя толстощекий, коренастый вольтижер во второй шеренге. «Спросите его, где он так растолстел!» сказал император генералу Красинскому, указывая пальцем на солдата. Красинский перевел вопрос по-польски: «Где ты так отъелся?» и получил в ответ: «здесь, во Франции...»

      При дальнейшем смотре, император вызывал поодиночке из многих рот солдат, осматривал их снаряжение, обмундирование, приказывал открывать, патронные сумки, и, обратившись к полковому командиру, сказал: «Незаметно, что полк сделал такую трудную кампанию.... Я доволен его снаряжением, обмундированием и выправкою... объявите это по полку». После осмотра, мы проходили мимо императора, как и все прочие войска.

      В этот же день мы узнали, что император пожаловал каждому полку висленского легиона по шести орденских знаков и по 25 аренд (dotations), от 500 до 3,000 франков каждая. Обер-офицерские аренды или майораты давали владельцу титул «chevalier de l'Empire», а штаб-офицерские - баронский (baron de l’Empire). Некоторые из офицеров, получившие аренды на Рейне (octroi de Rhin), тотчас же продали свои права на них, те же которых майораты находились у Альбуфера (Lago de Albufera), остались ни при чем, т. е. с одним титулом «chevalier».

      В самый день смотра все офицеры были приглашены к императорскому обеду, в здании военного училища. Обед был назначен в пять часов, под председательством маршала Бесьера, солдат же угощали гвардейские полки. Офицеров собралось наверное, от пяти до шести тысяч, но так как во время стола играл оркестр, в котором преобладали турецкие барабаны, то беседа оказывалась возможною лишь в немногие минуты отдыха музыкантов. Впрочем, французы, по свойственной им живости, не обращали внимания на шум музыки и старались перекричать ее. За столом прислуживали солдаты, посуда была не из отличных, но кушанье и вино (красное и белое, потом шампанское) хорошего качества. Кто-то говорил спич, после которого раздалось оглушительное «Vive l’Empereur!», подхваченное оркёстром. От страшного шума, стены, казалось, готовы были рушиться.

      На другой день, 23-го марта, нас смотрел маршал Мармон; но этот смотр был исключительно по хозяйственной части и непродолжительный. Следующие три дня отдыха употребили мы на прогулки по Парижу, на посещение его театров, кофеен и некоторых наиболее интересных учреждений, и предприняли поездку в Венсен нарочно для того, чтобы видеть место, где был расстрелян герцог Ангенскй (2). На вопрос о этом месте, старый консьерж, отставной артиллерист, отвечал нам лаконично и довольно грубо: «Messieurs, on vient ordinairement ici pour voir l’arsenal et nos établissements militaires et je suis pret a vous у conduire». («Господа, обыкновенно сюда приезжают осматривать арсенал и наши военные учреждения, и я готов проводить вас туда»). Мы поняли намек, обнаружили горячее желание видеть поучительные предметы, но скоро вернулись. У подъемного моста встретила нас немолодая уже женщина, вызвавшаяся показать нам «curiosités pas essentiellement militaires» (редкости не собственно военные); мы приняли ее предложение с  благодарностью и дорогой узнали, что наша провожатая не кто иная, как  «madame la concierge». Когда она показывала нам комнаты, где сидел тот или другой арестант, и пустилась в рассказы, я спросил, не здесь ли был расстрелян герцог Ангенский. Она тотчас же отвечала: «Si fait, monsieur, et si vous voulez voir l’endroit, ou le sort du jeune homme s'est accompli je vous у conduirais». («Так точно, и если вам угодно взглянуть место, где решилась судьба молодого человека, то я провожу вас туда»). Мы прошли через двор, спустились по нескольким ступенькам и очутились во рву замка. Сделав несколько шагов, наша вожатая остановилась и сказала: «I'on dit, messieurs, que c'st ici ou la mort l’а frappe. Mes parents au moins m'onc dit, que c'est ici; d'antres présument que c'etait un peu plus loin, mais je suis sure de mon assertion, j'y conduis bien du monde, et au reste c'est bien égal ou le pauvre prince resta mort», («Говорят, что он пал вот здесь. По крайней мере, мои родители утверждали так, другие же полагают, что это случилось немного подальше; но я уверена в моем показании: я вожу туда много народа; а впрочем все равно, где бы ни пал бедный принц»). Щедро вознаградив madame la concierge, мы подивились хитрости старого усача, взявшего с нас двойную подать.

      26-го марта мы выступили, наконец, из Парижа. Впечатление, произведенное столицею Франции на наших польских солдат было весьма различного свойства. Некоторые выражали мнение, что город такой же как и Варшава, только больше; другие ставили Краков выше по правильности его построек; многие вовсе не оставляли своих квартир и видели Париж лишь, во время смотра императора. Даже наиболее развитые солдаты принимали вандомскую колону за изображение святого, но недоумевали какой именно святой поставлен на ней. Когда я сказал людям, что это император Наполеон, они едва поверили мне, потому что никак не могли узнать в императорской одежде того, кого обыкновенно видели в сером сюртуке и маленькой треугольной шляпе.... И офицеры висленского легиона вынесли с собою, из столицы Франции, далеко неодинаковые впечатления. Большинство, было, недовольно. Все мечтали о производствах, о наградах, об орденах, об арендах. Последние хотя и были розданы щедрою рукою, однако достались двадцать пятому или тридцатому человеку, что, конечно, оставило неудовлетворенными еще много желаний. Чем скупее офицеры и солдаты награждались орденами в Испании, тем более надеялись они на этого рода награды здесь. В роте, которою я командовал с 1809 года, не было ни одного нераненого солдата, а многие были покрыты несколькими почтенными ранами, и однако во всей этой дружине храбрых были только два кавалера: один офицер и один сержант. Уже впоследствии, король Саксонский, в качестве великого герцога Варшавского, пожаловал полку порядочное число польских орденов, но все же это не вознаграждало за трудную испанскую компанию, в которой Польские солдаты содействовали достижению важных результатов и за которую командовавший висленским легионом генерал был награжден высшими военными отличиями. «Стоило ли труда прожить четыре года в картечной атмосфере сказал мне один добрый товарищ». Подобные отзывы повторялась везде. Прежде я ничего подобного не слыхал, и готов приписать это знакомству поляков, на смотру, с гвардией где почти все солдаты имели кресты или медали.

      4-го апреля прибыли мы в Седан, где находилось главное депо легиона со времени его прихода во Францию. На этапных дорогах господствовал образцовый порядок. Так как для всех войск — за исключением тех офицеров и рядовых, которые шли отдельно — маршруты были заготовлены военным министерством и на этапных пунктах находились комиссары; поставщики и подрядчики, то мы повсюду находили все в готовности. Военное министерство знало ежечасно, где и сколько войск расположено или сколько их движется по той или по другой дороге.

      5-го апреля нам делал смотр генерал граф Клапаред, который, по слухам, назначался нашим дивизионным генералом на предстоявшую кампанию. Говорили также, что и 4-й полк легиона, стоявший на португальской границе, был на марше, и что, по прибытии его, нас присоединять к гвардии. Генерал Клапаред, красивый мужчина, отличался всеми характерными чертами французского генерала: был отважен, запальчив и груб. В кампанию 1809 года он заслужил известность, которой, однако, многие не признавали, особенно, в наше время, генерал Бертезен, в своих «Souvenirs militaires». При смотре нашего полка Клапаред не обнаружил особенного такта, а еще менее сдержанности, напустился на нескольких офицеров из-за безделиц, и результатом смотра осталось неудовольствие на нашей и на его стороне. Тем не менее некоторые офицеры были довольны переменою начальника дивизии, особенно те, которые боялись чрезмерной резкости и энергичной строгости генерала Хлопицкого. Мой достопочтенный командир был, конечно, не всегда любезен и под-час поддавался, порывам гнева; но он обладал такими прекрасными качествами, которые привлекали к нему всякое истинно-солдатское сердце. Неполучение дивизии должно было оскорбить Хлопицкого тем глубже, что он имел имел на этот пост право своею долговременною и отличною боевою службою. Старослуживые солдаты были также огорчены неудачею генерала. «Все французы, да французы, как будто на свете только и есть что французы», говорили одни. «Наполеон», замечали другие, «хочет наглядно показать разъединенность бывшей польской республики, разрывая польскую армию на клочки и отдавая ее французам». Словом, возникло политическое неудовольствие, все более и более возраставшее, благодаря несносной грубости генерала Клапареда. Старший адъютант Рехович, человек образованный и тонкий наблюдатель, сказал: «Celui-la me parait un mauvais camarade; nous le trouverons toujours en quête de sa proie, quaerens quem devoret» («Кажется, он будет плохим товарищем и вечно станет гоняться за своею добычею, искать кого бы проглотить»). Это предсказание оправдалось в кампании 1812 года.

      Из всех носившихся тогда в нашей среди слухов, оправдалось только формирование третьего батальона, и я был назначен командиром роты вольтижеров. Генерал Клапаред сделал самый подробный смотр кадрам, и, при этом, у меня произошло, с ним столкновение. Между кадровыми офицерами я один имел два ордена. Подойдя ко мне, генерал сказал: «Tiens, се jeune homme est donс un crâne, qui....» («Ого! этот молодой человек, значит, лихой....») Но прежде чем он кончил, я возразил: «Се jeune. homme, mon général, a eu le bonheur de pouvoir remplir ses devoirs sous les yeux même de Mr. le Maréchal Suchet et de son général Chlopicki, qui l'out propose pour les décorations qu'il porte». («Этот молодой человек, генерал имел счастье исполнять свои обязанности на глазах маршала Сюше и своего непосредственного начальника, генерала Хлопицкого, которые и представили его к знаками отличия, им носимых»). Выражение «jeune homme» давало мне полное право на такой ответ. В то время, слова «jeune homme» всегда влекли за собою дуэль между равными, сказанные же начальником подчиненному молодых лет, они служили признаком неуважения. «Ne vous échauffez pas, monsieur l’officier!» («He горячитесь, господин офицер») возразил генерал, конечно почувствовавший свою виноватость. Товарищи мои радовались, что я дал отпор грубияну, и даже полковой командир, казалось, вполне одобрял меня; на другой день, перед выступлением в поход кадров третьего батальона (собственно полки остались еще на несколько дней в Седане), он пожал мою руку с видимым удовольствием.

      22-го апреля мы достигли Майнца. Город представлял картину большой главной квартиры. Войска всякого рода и всяких национальностей, пехота, кавалерия, артиллерия, обозы, теснились, денно и нощно, на мосту. В особенности повозкам и экипажам не было, по-видимому, конца. 23-го перешли мы Рейн и вступили во Франкфурт где очутились как бы во французском городе: повсюду французские солдаты, французский язык , французский быть. Кажется, только в семейных кружках и говорили по-немецки. В Ганау мы получили приказание продолжать поход на подводах до Познани, куда, по маршруту, должны были приехать 5-го мая. Нам было предписано делать ежедневно от двух  до трех этапов что, при тогдашнем состоянии дорог, было не безделицей. Мощеные булыжником дороги, грозившие сломать шею и ноги и угощавшая такими толчками, что мы спускались с телег и шли пешком, были проложены только чрез города и селения, да по местностям, которые иначе оказались бы непроходимыми; почти все остальные дороги были из глины, песка и щебня. Берега Эльбы, Шпрее, Одера, по сравнению с берегами Жиронды, Дордоньи и Лоары, не представляли ровно ничего привлекательного. Небо, часто поддернутое свинцовыми облаками, являло поразительный контраст с вечно-ясным, синим небом Испании. Вместо пальм - приветствовавших нас на веселых равнинах Валенсии, здесь угрюмо смотрели на нас высокие сосны. Живую изгородь составляли уже не огромные, толстые и сочные кактусы, а низенькие, тощие кусты. Вместо мирты, лавра и лимонного дерева, сады земледельца были наполнены сиренью и плохими сливовыми деревцами. А ведь мы находились еще в Германии, где по дорогам тянулись цветущие селения и благоустроенные города. Скоро и все это должно было измениться.

      На половине дороги, между Цюлихау и Унруштадтом, достигли мы границы тогдашнего герцогства Варшавского, где нас встретил начальник этапа, польский капитан. Старый офицер, командовавший отрядом, остановился у пограничного столба, построил войска и провозгласил, в честь отечества, троекратное ура, которое, однако, звучало не очень-то весело. Причиною были неутешительные вести, сообщенный нам, по дороге, польскими крестьянами. После приветствия белому орлу, солдаты составили ружья в козлы. По случайности или по злобному умыслу, орел на пограничном столбе оказался с одним крылом «Бедный орел » заметил один солдат «ты уже теперь искалечен !... Недобрый знак !» другой прибавил: «С тобой, белый орел, случилось то же, что и со многими из нас: ты стал инвалидом». Третий обратился к орлу с торжественной речью: «Посмотри, мы шатались по белому свету, храбро дрались за тебя: так позаботься о нас, распорядись, чтобы было вдоволь вина и водки, подавай нам к каждому блюду капусты добрый кусок сочного жаркого». Это воззвание, произнесенное с комическим пафосом и с уморительными ужимками, развеселило солдат. Мы перешли границу с барабанным боем.

      5-го мая добрались мы до Познани. Впечатления, приобретенные нами на марше, были не из радостных. Повсюду встречали мы несчастие и бедность, торговля и промышленность не существовали, земледелие находилось в жалком положены, цены на хлеб упали чрезвычайно низко, все остатки жатвы шли не на рынки, а в военные магазины. О скотоводстве, некогда столь значительном, не было почти и речи. Словом, везде господствовали нужда, неудовольствие, желание лучшего. Замечательно, что люди старые и молодые, хотя и хвалили добрые прусские времена, однако НИКТО не желал их возврата. Обыватели отвыкли от невероятно-громадной бюрократической переписки и отписок пруссаков, хвалили ласковость чиновников, были довольны скорым решением дел. Никто не ставил в вину правительству тяжелых времен: все сваливали на обстоятельства. Впоследствии я часто ломал себе голову, откуда могли возникнуть подобные суждения, и окончательна убедился, что источником их были: вечная опека, тяготевшая над  жителями, какая-то, неистовая страсть прусского начальства счастливить и просвещать парод, гордость чиновников, и та борусомания, которая все и всех гнула на прусский лад , все подводила под одну линейку.

      27-го. мая разнеслась весть, что императора Наполеона ожидают в Познани, и что он будет смотреть нас. Приезд его был назначен 30-го числа, в девять часов вечера. Улицы еще задолго наполнились народом. Превосходнейшая погода благоприятствовала торжеству дня, возвышенному, действительно, блистательною иллюминацией города. Около девяти часов, нескончаемые крики возвестили приезд императора, сопровождаемого взводом французской и польской гвардии. У первой триумфальной арки, построенной близ Вильды, с надписью: «Heroi invincibili» (Герою непобедимому), ожидал его президент города Розе во главе муниципалитета. Наполеон остановился, выслушал приветственную речь и, сказав несколько любезных слов, поехал далее. У самых же городских ворот его встретили префект, граф  Нонинский, генерал Десоль, губернатор областей между Одером и Вислою, и генерал Аксамитовский, губернатор познанского департамента. В Монастырской улице, ведущей к иезуитскому коллегиуму, где предполагал жить император, высилась другая триумфальная арка, с надписью: «Restauratori patriae» (Восстановителю отечества). Наконец портал городской башни, равно как и самый город, были ярко освещены. На транспаранте башни горели слова: «Gratj Poloni Imperatori magno (Благодарные поляки великому императору). Две колоссальные пирамиды разливали целое море огня. Пять отделений ратуши, лестница которой еще была уставлена статуями польских королей, имели столько же транспарантов. Над гербом города высились огромные буквы N., M. L. и N. I. Французский орел и герб великого герцогства Варшавского послужили материалом для других транспарантов. Но самое великолепное зрелище представляла церковь бернардинов и ее колокольня, напротив комнат императора. Ярко освещенные транспаранты: «Napoleoni Magno Cesari et Victori» (Наполеону Великому Государю и Победителю), посредине которых красовался исполинский лавровый венок, виднелись издалека. Масонская ложа построила, перед своим домом, пирамиды со всяческими эмблемами, золотым орлом и буквою N. Плошки и освещенные окна распространяли повсюду свет, подобный дневному, по улицам бродили густые толпы народа; пьяных было везде множество, но не случилось ни скандала, ни шума, ни какого-либо бесчинства. На башне ратуши всю ночь гремела музыка. Площади, в особенности Саньги и нынешняя Пушечная, уподоблялись бивуакам, где расположилось сельское население. Наши старослуживые солдаты говорили, что все эти крестьяне были согнаны сюда начальством ради вящего удостоверения императора во всеобщей к нему преданности.... Не такие ли же празднества были в Айбаре и в Сарагосе?... И как много видел я, в продолжение моей жизни, подобных проявлений лицемерия в обширнейших размерах!

      На другой день мы выстроились на Пушечной Площади, но император Наполеон не смотрел нас; только маршал Мармон прошел по нашим рядами, объявил свое удовольствие за то, что мы в короткое время проследовали так много, и тем все кончилось. Уже тогда, когда мы готовились разойтись, показался император, проехал мимо нас и громко спросил: «Ou еst le prefet?» («Где префект?») — «Je trouve les gens trop jeunes», сказал он, обратясь к нему:«il me faut du monde en état de supporter des fatigues—les gens trop jeunes ne font; que remplir les hôpitaux». («Я нахожу людей слишком молодыми, мне нужны солдаты, способные переносить трудности, а молодые люди только наполняют собой госпитали»). Продолжения разговора я не слыхал .

      В этот же день, после обедни, был большой прием в прежней столовой зале иезуитского монастыря. Присутствовавшие при приеме рассказывали мне, что Наполеон, войдя в залу, обратился к толпе польских магнатов, которые все были в придворных костюмах, со следующими словами: «Messieurs, j'aurais préfère de vous voir bottes et éperonnes, le sabre k cote, a l'instar de vos ancêtres a l’approche des Tartares et Cosaques; nous vivons dans un temps ou il faut être arme de pied en cap et avoir la main a la garde de l’épée». («Господа, я желал бы лучше видеть вас в сапогах со шпорами, с саблею у боку, как то делали ваши предки при приближении татар и казаков, мы живем в такое время, когда надо быть вооружен с ног до головы и держать руку на эфесе шпаги»).

      При отдельных представлениях, был представлен ему граф Жолдрицкий, богатейший в то время помещик в великопольской провинции. Граф занимал должность мирового судьи и за многочисленные, улаженные им, спорные дела, получил установленный для того знак отличия, густо покрытый эмалью.— «Сколько рабочих занимаете вы на ваших фабриках?» спросил его Наполеон. Так как граф, имевший во всех своих поместьях много благотворительных учреждений и вовсе не занимавшийся фабричною промышленностью, смутился при таком вопросе и промолчал, то император опять спросил его: — «Ведь у вас фарфоровые заводы?» — Тогда префект доложил: — «Ваше величество, это граф Жолдрицкий, самый богатый в крае помещик». — «Ah! c’est très bien!» (А! очень хорошо!) проговорил Наполеон и обратился к другому.

      При представлении дам, ему назвали графиню Мичельскую, вышедшую впоследствии замуж за графа Квилецкого. Ей было не более семнадцати или восемнадцати лет, но она была девица более нежели полная и притом рослая —«Combien avez-vous d'en fants?» (Сколько у вас детей?) — «Sire, je n’en ai pas». (Государь, у меня нет детей.) — «Vous étés done divorcee?» (Стало быть вы в разводе?) — «Sire, je ne suis pas mariée du tout, je suis encore demoiselle». (Государь, я не замужем, я еще девица.) — «Ah, il ne faut pas trop choisir, vous n'avez pas de temps a perdre!» (А! нечего быть разборчивой, пора вам замуж.) Рассказывали и многие другие, еще более забавные, анекдоты, которые, статься может, были и выдуманы шутниками и пущены в ход, чтобы скандализировать или поднять на смех кого-нибудь, как то часто случается в жизни.—«Какое впечатление произвел император на здешний высший круг?» спросил я моего знакомого, большего наблюдателя, получившего превосходное воспитание. Он отвечал: — «Находят, что у него дурные манеры, голос отрывистый и скрипучий, тон резкий и надменный... Находят, что он гораздо ниже, в этом отношении, князя Понятовского, которого считают здесь типом chevalier comme il faut». Таково действительно, было общее впечатление, произведенное аудиенцией Наполеона на высшее польское дворянство, в особенности на дам. Бывший воевода и камергер короля Станислава, на вопрос: что говорил с ним император и как он его нашел, отвечал : «Nec affabilis, nес amabilis, nес adibilis». (Нелюбезен, неприветлив, неласков). Графиня Квилецкая сказала: «il n'a pas fait de progrés dеpnis le 26 novembre 1806» («Он  все тот же, каким был 26-го ноября 1806 года») — день его прибытия сюда. Когда же графине возразили: что с добродушием князя Понятовского не основівают и не создают государств она прибавила: — «За то сердцем часто дальше видят, чем головой».

      Город Познань представлял подлинно военное зрелище: повсюду были заложены магазины; церкви, гульбища набиты соломой и сеном; улицы, большею частью немощенные, утопали в облаках пыли... Тогдашняя Познань не имела даже приблизительно ничего похожего на нынешнюю. Это была груда преимущественно одноэтажных, покрытых дранью, домов, перемешанных, изредка, с двухэтажными и лучше выстроенными массивными зданиями. Точками ориентирования служили полуразвалившиеся церкви и монастыри. Мрачные ворота вели в город, отчасти еще окруженный стеною. Торговая площадь была занята дрянными лавчонками, большинство улиц, как сказано, немощенных, становились, после дождя, непроходимыми и непроездными, и нередко можно было видеть опрокинутые или застрявшие в грязи экипажи.

      Мы простояли в Познани месяц. Получив приказание отправиться в полк, уже находившийся на марше к Висле, я заехал дорогою к моим родителям - жившим в Стржельнове. День, проведенный мною у них после долговременной разлуки, был нерадостным. Континентальная система, за которой последовали бесконечные движения французских войск, начиная с 1806—1807 года, падеж скота и совершенная бескормица, понизили все цены на хлеб до того, что они едва покрывали издержки производства. Не задолго до моего приезда, маршал Ней, со своим штабом стоял у моих родителей. Кронпринц Вюртембергский также прожил у них нисколько дней, на обширном дворе нашего дома бивуакировал целый батальон. Необозримые вереницы обоза увезли с собою все, истребили последние запасы фуража, рабочие лошади были день и ночь под подводами и, несмотря на охранный лист, войска хозяйничали как в неприятельской стране. «Ты, сын мой, знал здесь лучшие дни, а теперь пришел в дом нищего», сказал мне отец со слезами. Я еще лежал в его объятиях, когда пришли сказать, что на одном из, наших хуторов французы опустошили весь амбар и все сеновалы, так что, в буквальном смысле, нечем было кормить лошадей. Начальник колоны, к которому я поспешил отправиться, извинялся необходимостью, говорил, что магазины пусты, что он обязан отвечать императору за сохранение материала, что он за все выдает квитанции, что он может, должен и будет везде брать необходимый фураж, лишь бы соблюдались при этом законные формальности... Я, действительно, везде видел страдания и нищету, непременно облеченную в законную форму, но от этого положение становилось еще невыносимее.

      В Торпе (3) Наполеон останавливался в почтовом доме, в той самой квартире, где жил впоследствии король прусский, когда, вступив вновь в свои владения, в первый раз приезжал в Торп. Полковник Мальшевский, командовавший нашим полком после взятия Смоленска, служил тогда в штабе Бертье. Бывши в этот день назначен ординарцем в императорский штаб, находился, с другими офицерами, в дежурной комнате. Он рассказывал, что офицеры, утомленные, измученные, сидели по углам, и только один генерал Мутон лежал на матраце. Во втором часу по полуночи, они услыхали, что император стал ходить по своей комнате взад и вперед, и вдруг запел строфу из революционной песни:

Et du nord аu midi la trompette guerri?re

A sonne I'heure du combat —

Tremblez, ennemis de la France! (4)

      Потом все смолкло, как будто все вымерло...

      10-го июля, рано утром, мы выступили в дальний поход.

      - Что ты думаешь о предстоящей нам кампании? Спросил я товарища моего, поручика Гордона.

      - Сказать откровенно, предвещание нашего старого капитана Разовского (5) справедливо, отвечал он. Ни один человек в мире не может себе представить расстройства хозяйственной части в нашей армии. Все расползлось... всякий делает что хочет, берет что может …и вся маршевая линия представляет картину поразительной неурядицы. Если так продолжится, то под конец мы будем вынуждены пожирать друг друга, как голодные крысы. Я ежедневно имел случаи убеждаться в этом, и иной раз готов был лопнуть с досады... Все разноплеменные солдаты поступают одинаково: французы, итальянцы, вюртенбергцы, баденцы, баварцы, даже поляки — все на один лад. Император должен быть слеп: иначе он не потерпел бы ничего подобного.

      Я мог только вполне согласиться с моим добрым товарищем, и рассказал ему все, что видел в доме моих родителей. На другой день, 11-го июня, остановясь в городке Штрасбург у старшего лесничего, я разговорился с ним и с его женою о тогдашних делах. Честный лесничий, делавший кампанию в Шампани, уверял меня, что и неприятельские войска не неистовствовали так во Франции, как теперь поступают друзья-французы, а жена его прибавила, что пройдут многие и многие годы, прежде чем можно будет поправиться после такого разрушения. 14-го числа я догнал свой полк у Либштадта. Обстоятельства, при которых мы свиделись вновь поели трехмесячной разлуку очень изменились. Почти все мои сослуживцы, бывшие из великопольской провинции, получали плохие вести с родины, а в полку оказались даже побеги, чего не случалось уже несколько лет сряду. Продовольствие было до крайности дурное и недостаточное, дороги отвратительные, жара несносная, размещение многочисленных войск - тесное. Я сам, при всем своем романтизме, начал призадумываться. Страна, по которой мы шли, воспоминание о сражениях, выдержанных здесь французами (6), нужда, которую мы испытывали уже теперь, но в особенности беспорядки, повсюду проявлявшиеся, повергали меня в уныние.

      19-го июня мы достигли Инстербурга, На всех станциях мы находили самое дурное помещение, магазинное продовольствие было недостаточно и получалось часто так поздно, что солдаты не успевали варить себе пищи. Все это подавало повод к бесчисленным жалобам, которые, однако, почти никогда небыли удовлетворяемы. Число отсталых и бродячих солдат, нехотевших знать никакой дисциплины, увеличивалось. Однако в Инстербурге мы, против ожидания, нашли и порядочные квартиры, и правильно устроенное продовольствие, и уже начинали надеяться, что, по мере сосредоточения войск, восстановится и порядок. Мы скоро разочаровались в своих надеждах.

      В Вылковышках, куда мы пришли 24-го (12-го) числа, нам сказали, что здесь находится главная квартира императора, говорили также о воззвании его к войскам, но бумаги этой никто из нас не видел. Уже впоследствии стало известно, что здесь. был подписан знаменитый приказ, возвещавши о начале, второй польской войны и о том, что «Poccия увлекается роком».

      В три часа пополудни призвал меня к себе старший в полку штаб - офицер и приказал отправиться, с пятидесятью человеками моей роты, в лес между Вылковышками и Мариенполем, где я должен был найти стадо рогатого скота, захватить его и передать дивизионному комиссару. Этот скот предполагалось гнать за дивизией до Вильны, как главную основу продовольствия. Очень неприятно было мне подобное поручение, но я не мог уклониться от него. Мы пришли в назначенное место леса довольно поздно, провели ночь без огней, и с первым же лучом солнца я пустился, с моими людьми, на поиски. Побродив с час, мы, действительно, нашли стадо из полусотни голов, которое пасла молоденькая и очень пригожая девушка. Не было предела ее страху и изумлению, когда мы немедленно овладели стадом и стали готовиться гнать его. Девушка кричала, плакала, ломала себе руки и несколько раз бросалась мне в ноги, но видя, что все это напрасно, умоляла меня оставить, по крайней мере, две коровы ее родителям, на что я согласился. В Вылковышки мы воротились часов в десять утра, но местечко было уже пусто, бродили лишь отсталые, да лазаретная карета не успела еще уехать. Я уже хотел проследовать далее, когда ко мне подошел местный священник и спросил меня, не желаю ли я взглянуть на квартиру, где жил император, и закусить за тем самым столом, за которым он обедал. Первая часть предложения подстрекнула меня сильнее, чем вторая. Приказав конвою идти далее, я отправился в дом священника, где Наполеон имел свою главную квартиру. Дом занимал возвышенное и приятное положение, из окон вид был на открытое место, две низенькие, выбеленные комнаты рядом, отделенные коридором от третьей напротив, составляли жилище императора. Священник показывал мне, где стоял рабочий стол, где помещались туалет и ванна.

      

(1) Посланником нашим в Париже был тогда князь А. Б. Куракин.

(2) Так сильно было еще, и по прошествии восьми лет, впечатление, произведенное на современников кровавою драмою, разыгравшеюся во рвах Венсенна, так глубоко поразило всех честных людей убийство потомка знаменитого Конде, по приказанию первого консула.

(3) Тогда рассказывали, будто Наполеон посещал скромный домик, в котором жил Коперник, а потом ходил в церковь св. Иоанна поклониться его могиле. Это неправда. В то время не знали еще дома, в котором некогда жил Коперник.

(4) «И от севера до юга прозвучала боевая труба, трепещите враги Франции"

(5) Старый боевой командир роты Разовский слыл в полку предсказателем, и когда был объявлен поход в Россию, предрек его неудачу.

(6) Т. е. во время второй войны императора Александра с Наполеоном. Воспоминание о кровопролитнейшем побоище при Прейсиш-Эйлау и о необычайном сопротивления наших войск было еще свежо между наполеоновскими солдатами.

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!