kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 2

Переправа чрез Неман 26-го (14-го) июня — Первый бивуак на русской земле у Ковны — Марш на Вильну и Минск — Энергичные меры маршала Даву — Движение к Могилеву, к Орше и к Дубровне — Постройка лагеря и пребывание здесь до 1-го августа.

      Я видел многие картины, изображающие переправу через Неман. Если бы можно было передать на них происходивший при этом беспорядок, то картины были бы, конечно, поучительнее для истории. Суматоха была невообразимая. Все бросились к мосту, всякий хотел попасть на него первым, взять с собою свой экипаж, никто не обращал внимания на распоряжения жандармов. Сцены беспорядка происходили в особенности тогда, когда сомкнутые части войск уже переправились и когда за ними должны были следовать тяжести. Но этого не хотели допустить, преимущественно, артиллерийские парки, офицеры которых стояли на мосту. Слышались крики, ссоры, брань… Победу одерживал обыкновенно тот, кто прежде других имел в готовности своих людей и свои повозки. «Здесь происходить почти то же, что и при переправе чрез Эбро (после первой осады Сарагосы), не достает только Лефевра для соблюдения порядка», заметил один пожилой офицер. При переправе чрез Эбро генерал Лефевр стоял на мосту, отнимал верховых лошадей у всякого, кто не имел права быть верхом, и передавал их артиллерии. Таким образом, он очистил дефиле от множества лошадей, которые только мешали войскам, но были весьма полезны артиллерии. Если бы тоже соблюли и при переправе чрез Неман, то привели бы в Россию лошадей меньше восемью или десятью тысячами. Большая часть их пала, прежде чем мы достигли Вильны, и почти все эти лошади были насильственно уведены из Пруссии и из Польши.

      Перед вступлением на русскую землю, нам были прочитаны, для напоминания правила об обороне крепостей и о капитуляции в открытом поле, написанные еще во времена республики (26-го июля 1792) и пополненные новыми императорскими постановлениями. Кто, в открытом поле или в позиции, заключал с неприятелем капитуляцию, тот наказывался смертью. «Tout officier - сказано было в правилах - songera, qu'on doit compter sa vie pour rien, si elle doit être mise en balance avec son honneur, et cette idée doit être pour lui et pour ses subordonnes le mobile de toutes ses actions». (Всякий офицер пусть помнить, что жизнь свою должно ставить ни во что, если она должна быть поставлена вровень с честью, и эта мысль должна быть и для него, и. для его подчиненных двигателем всех действий.)

      Мы переправились между двумя и тремя часами. Ширина реки не произвела, на нас особенного впечатления. «Так вот Неман!» это восклицание было почти общее при вступлении на судовой мост, было почти единственным приветствием пограничной реке, разделявшей до сих пор две враждебные армии.

      Из Ковны, незначительного городка, состоявшего тогда почти сплошь из деревянных домов, выехали все русские чиновники, но и местные обыватели показывались лишь изредка. Даже питейные дома, еще открытые при первом появлении войск, были потом заперты. Мы расположились бивуаком в лесу, в полумиле от города, и уже в этот день пропали из нашего обоза повозка с хлебом и несколько голов скота. Кто поживился похищенным, узнать было невозможно.

      27-го числа (15-го) пришли мы в Румшишки и бивуакировали за этою деревнею. Нигде ни одного жителя! Да и сама деревушка почти вся была сравнена с землею: проходившие здесь прежде нас войска растаскали избы на бивуачные костры. Крестьяне скрывались в соседнем лесу. Всю ночь шел дождь. Марш 28-го числа был чрезвычайно утомительный. Дождь лил как из ведра, при весьма чувствительном холоде. Кругом все было опустошено и разграблено, деревни, мимо которых мы следовали, являли жалкую картину разрушения. На сколько видел глаз, хлебные поля были скошены для корма лошадей и для покрышки шалашей. Люди молодой гвардии, вслед за которою мы двигались, валялись толпами по дороге, но наши солдаты стойко выносили поход. А дождь все не переставал. Дорога была усеяна трупами лошадей.

      30-го (18-го) подошли мы к Вильне. Окрестности ее, на далекое пространство, представляли пустыню: целые селения исчезли с лица земли, на бивуаки являлись бедные жители просить куска хлеба. Они горько жаловались на повсеместные грабительства и бесчинства, что произвело грустное впечатление на наших людей. «Бездельники французы» — говорили польские солдаты — «хозяйничают здесь как в Испании, но они ошибаются, если думают, что русские не отплатят им тем же: придет время и для них». На этом марше, в дождь и в холод, я впервые видел мертвых солдат в начавшуюся кампанию, хотя до сих пор мы изредка слышали только пушечные выстрелы, да и то весьма отдаленные: это были два солдата молодой гвардии, которые, вероятно, упали пьяные и погибли в грязи... Лошадиные же трупы тысячами покрывали дорогу.

      31-го (19-го) мы расположились по близости Закрета, подгородного поместья генерала Бенигсена. Господский дом и сад, надобно думать, были очень хороши, но войска, здесь стоявшие, разорили все. Нижний этаж, занятый канцеляриями, не имел ни окон, ни дверей. В верхнем этаже поселились офицеры всех оружий. Один виленский житель, рассказывал нам, что, за несколько дней перед тем, здесь был большой бал, на котором присутствовал император Александр, находились генералы и вся губернская знать. Огинский, в своих мемуарах, упоминает, что он видел на этом балу Александра таким же спокойным и веселым, как и в самые мирные дни (1). Теперь здесь все являло запустение и разорение. Оранжереи были разрушены, в лагере нашем валялись стаканы, цветочные горшки, солдаты строили себе шалаши из всего, что попадало под руку, в особенности же из оранжерейных и парниковых рам, и покрывали их мокрою соломою. Всю ночь шел такой сильный дождь, что не было почти возможности поддерживать огонь в кострах. Лагерь превратился в кучу жидкой глины, в которой ноги увязали на каждом шагу. К довершению горя, мы нуждались в продовольственных припасах и когда приказано было варить пищу некоторые офицеры, сопровождаемые людьми своих частей поспешили в Вильну добывать съестного и питейного. К счастью, они скоро вернулись с вином, медом, белым хлебом, колбасами и т. п., и лишь только дождь перестал, небо прояснилось и послало нам несколько солнечных лучей, мрачное настроение всех превратилось в веселье. Стали разбирать ружья, чистить одежду. Однако небо опять скоро подернулось темными облаками. Несмотря на то, тотчас после обеда получено было приказание полкового командира приготовиться к смотру: в то время существовало правило содержать войска, при всех подобных случаях, в порядке и постоянно осматривать их. Но вдруг раздался призыв к оружию... мы выступили торопливо. Говорили, что неприятель наступает и через нисколько часов произойдет сражение. Едва взялись мы за оружие, как опять полил дождь. Мы обошли Вильну полукругом, едва пробираясь по холмистой, до нельзя размытой местности, остановились к востоку от дороги из Вильны в Едлину и заняли высоту. Дождь был так велик, что местные предметы можно было видеть лишь с самого короткого расстояния. Мрачное небо затмевало всю атмосферу. В эту-то минуту появился император. Задний конец его маленькой, всему миру известной шляпы повис, вода ручьями лила с серого сюртука, он ехал на белой лошади, имел в руках хлыстик, которым колотил о сапоги, и несколько раз принимался смотреть в подзорную трубу, хотя, по всей вероятности, едва-ли мог видеть что-нибудь. «Mais с'est une pluie terrible!» (Какой ужасный дождь!), сказал император, обращаясь к Бертье, возле него ехавшему с недовольным лицом. Вскоре потом он оставил нас, обменявшись парою слов с генералом Клапаредом. После я слышал, что Наполеон останавливался у каждой части и указывал ей позицию.

      Простояв на горе почти до вечера, мы расположились у дороги, ведущей из Иеве в Ошмяны, и воспользовались здесь шалашами, в которых незадолго до нас жили pyccкие и которые еще очень хорошо сохранились. Ложные известия о движении русской армии к Вильно, может быть корпуса Дохтурова или даже Багратиона, в то время, когда главные силы французов уже направлялись к Двине, распространили тревогу в столице бывшего Великого Княжества Литовского. Поводом легко могли служить несколько человек пленных из тех частей корпуса, которые старались примкнуть к армии Барклая. Преувеличенные донесения приписывались генералам Пажолю и Бордесу. Во всяком случай, ничего не было известно о том, что происходило на левом фланге армии. Если бы в этот день последовало под Вильною столкновение, то движения наши были бы очень медленны, особенно для артиллерии и кавалерии местность была совершенно непроходима, и даже пехота плелась кое-как. Тут произошло бы сражение вроде пултусского. К нашему счастью, погода с 1-го июля стала проясняться. Находясь целых восемь дней под непрерывным дождем и промоченные так, как будто лежали в воде, мы могли, наконец, вынуть вещи из чемоданов и обсушиться. Всякий луч солнца был радостно приветствован нами. Весело простояли мы в лагере, имея сносное продовольствие, до 3-го числа, а в этот день перешли в предместья Вильны, где пробыли до 4-го июля.

      Не могу похвалиться, что нас встретили особенно хорошо в виленских  форштадтах. Войска, прежде нас здесь находившиеся, унесли с собою и честь, подобавшую «освободителям отчизны», и самые лучшие куски. Что бедные «освобожденные» крепко пострадали при этом, разумеется само собою.

      Мы познакомились здесь с офицером бывшей литовской гвардии, раненым при самом начале штурма Праги и привезенным в Варшаву. Командир этого полка, Грабовский — рассказывал нам офицер — будучи одержим тяжкою болезнью, приказал отнести себя на поле сражения и нашел смерть в главе полка. Весь полк был истреблен, за исключением нескольких раненых, прежде препровожденных в Варшаву. Во время рассказа, прибежал к нашему путеводителе гонец с известием, что французы дочиста разграбили его деревню и дом. «Мы, кажется, никогда не избавимся от грабительства», - заметил ветеран, прощаясь с нами, «а ведь все это наши мнимые друзья и избавители доводят нас до нищенской сумы»... При наших беглых экскурсиях по городу, мы ежеминутно наталкивались на солдат, позволявших себе насилие с жителями.

      Рано утром, 4-го июля, получили мы приказание готовиться к большому параду. Говорили, что император наименует полки нашего легиона гвардейскими. Во всяком случай, мы должны были содействовать возбужденно литовцев. Но едва кончили мы наши приготовления к параду, как пришло предписание скорее варить пищу и выступать. Около полудня тронулись мы по направлению к Медникам, пришли сюда, чрез леса, пески и болота, очень поздно и расположились бивуаком в лесистой местности. Марш был до крайности утомительный и у нас оказалось много мародеров, что в нашем полку было явлением совершенно новым. Пример, поданный французскою армией, подействовал и на наших людей, нити дисциплины еще не ослабели, но стали, если можно так выразиться, эластичными. Несносная жара днем, местами песчаная, потом сплошь грязная почва, а, главное, марш в четыре с половиною мили (31,5 версты), все это несколько расшатало порядок.

      5-го июля выступили мы к Ошмянам. И этот переход был трудный, солнце в густых сосновых лесах палило тропическим зноем, песок был глубоким, вода встречалась редко. Расположились недалеко от города, отсталые солдаты если не в конец разграбили его - то очистили порядочно. Некоторые из них разместились здесь, так что почти в каждом доме жили мародеры. В лагере мы узнали о постановлены варшавского сейма (генеральной конфедерации) от 28-го июля (16-го), которым провозглашалось восстановление Польши. Подивились мы речи, произнесенной по этому поводу сенатором Выбицким, особенно ее заключению: «Dites, Sire, que le royaume de Pologne existe, et Ie décret sera pour le monde I’équivalent de réalité». («Скажите, государь, что королевство Польское существует, и декрет будет для всего мира равносильным действительности»). Хотя постановление и было начинено подобными трескучими фразами, прочитано самым торжественным образом, при барабанном бое и при криках ура, однако наши польские солдаты встретили его холодно, мало интересовались им, и даже перестали говорить об этом событии, лишь только составили ружья в козлы. Нам сообщили полный список организаций, из которого мы узнали о назначении временной правительственной комиссии (commission provisoire du gouvernement), императорского комиссара при этой комиссии в лице Биньона, префектов, подпрефектов; жандармов, офицеров. Когда, на другой день, зашла на марше речь о делах в Варшаве, некоторые из наших солдат не могли взять себе в толк, чтобы все это значило, они слыхали, правда, от своих родителей о конфедерациях барской и тарговецкой, но, по их словам, те времена были плохие. Один из потешников роты прибавил: «конфедерация значит просто, что французы будут теперь грабить Литву, как грабили Польшу»...

      Пагубное влияние распущенности в главной армии, обнаруживавшиеся на каждом шагу, уже здесь не могло укрываться от опытного глаза, Хотя наша дивизия шла отдельно, поддерживая, с одной стороны, связь с войсками в Вильне, с другой образуя авангард корпуса Даву, однако мы везде встречали обозы, мародеров, одиночных отсталых, и притом в таком числе, что целые селения, даже вся большая дорога были наполнены ими Часто на протяжении четверти и полумили (13/л п 372 версты) невидно было ничего, кроме запряженных малорослыми деревенскими лошадьми телег, на которых мародеры везли награбленную добычу, они располагались с нею на удобных местах и в формальных лагерях пожирали воровские съестные припасы. Из последующих событий мы увидим, каких размеров достигло это зло.

      Из под Ошмян нас направили, чрез Высмево, Волочин и Раков, на Минск. Марши были в высшей степени утомительны, дороги дурны. Обыкновенно мы выступали в десять часов, тщательно выставляли посты при каждой остановки и двигались с величайшими предосторожностями. Причина та, что появились казачьи отряды, с которыми мы обменивались ружейными выстрелами. 7-го июля, под непрерывным дождем, увязая в грязи, добрались мы до Высмева, бивуакировали в лужах, не могли развести огня от сырости дров и не имели продовольствия. Жители окрестных деревень разбежались. Мокрые и голодные, двигались мы, 8-го числа, через Волочин до Ракова, где, к счастью, нашли русские бараки. О правильной раздаче съестных припасов не было и речи: кое-что отнимали у мародеров, да посылали команды в леса, куда жители угнали свой скот. К довершению невзгод, мы наткнулись здесь на всякого рода обозы, завязшие в грязи. Убылых под ними лошадей заменяли деревенскими, но как и этих лошадей, подобно своим собственным, кормили скудно, то и они скоро изнурялись и падали. Их выпрягали и, разумеется, оставляли на дороге. Часто случалось, что орудия и повозки переезжали по таким, еще живым, лошадям и дымившиеся внутренности их обвивались вокруг колес. Но это никого не трогало, потому что участь людей была не лучше. Я видел множество солдат сидевших и лежавших на дороге, и тут же испускавших дух. Не оказывалось ни одной заботливой, сердобольной руки, которая подала бы им помощь. Все это производило чрезвычайно грустное впечатлите на солдат: они видели и понимали, что многое могло бы быть иначе, лучше. Прошло не более двух недель со времени переправы нашей чрез Неман, а армия уже являла очевиднейшие следы дезорганизации: из всех частей ее было весьма много отсталых, и каждая рота, наверное, не досчитывалась от пятнадцати до двадцати человек.

      8-го числа мы снялись с лагеря под Раковом при ужаснейшем дожде. Здесь я должен был сдать командование ротою, так как меня назначили временно исполняющим должность старшего адъютанта, что мне не особенно было приятно. Бедные штабные офицеры, обязанные день и ночь быть на ногах и очень часто посылаемые в главную квартиру, иногда удаленную от бавуака, претерпевали по своему изолированному положению, гораздо большие лишения, нежели ротные командиры. Притом я крепко сроднился с ротою, которою так долго командовал при самых разнообразных обстоятельствах. Люди, как говорится, носили меня на руках. За немногими исключениями, все мы были почти одних лет; опасности войны сдружили нас; я знал личные и семейные дела всех вольтижеров, писал им письма на родину, и могу сказать, что был поверенным их горестей и радостей, честным другом каждого из моих людей. И при всем этом, дисциплина поддерживалась у меня с такою строгостью как нигде в других ротах. С истинно - душевною скорбью расстался я с моею ротою; я командовал ею, с немногими перерывами, со времени ее формирования после сражения при Санта-Марии (в Испании). При прощании, люди целовали, со слезами, мои руки.

      9-го числа стали говорить о появлении русских, произведена была рекогносцировка; слышались даже выстрелы будто - бы по казакам. При утреннем рапорте, полковой командир спросил меня – Отважатся ли русские ворваться в наши колоны и атаковать нас? «Почему же нет?» отвечал я; «если бы они знали о скандалах, у нас происходящих, то могли бы славно поработать здесь, захватить тысячи пленных, поживиться добычею... Но как мародеры и отсталые не бегут к своим частям, то это верный признак, что на несколько миль в окружности нет ни одного русского». И я был прав. В течении многих дней мы не видали ни одной казачьей пики.

      Вечером, когда мы стали бивуаком и утолили голод мясом (хлеб на ранцах размок до того, что мог быть употреблен только на похлебку), генерал Клапаред вызвал дивизию и сосчитал людей в каждой роте. Он был вне себя от огромной убыли их со времени выступления из Вильны. Но генерал Хлопицкий высказал ему прямо, что иначе и не могло быть по причине ночных маршей, от недостатка продовольствия и необходимейших бивуачных потребностей, от самого выбора бивуаков вдали от воды и жилых мест и, наконец, от спанья солдат на мокрой земле. Хлопицкий прибавил, что дурной пример, ежедневно, даже ежечасно видимый войсками, много способствуешь деморализации такой части, которая, до сих пор, признавалась всеми начальниками образцовой по дисциплине и по субординации. «Два большие сражения», сказал в заключение Хлопицкий, «не стоили бы армии того, что она потеряла, благодаря отсутствию дисциплины и продовольствия, после перехода за Неман». Генерал Клапаред, обыкновенно весьма вспыльчивый; не возразил ни слова; но видно было, что он с усилием проглотил эту правду.

      10-го выступили мы по направлении к Минску. Здесь мы расположились лагерем, в котором пробыли до 13-го. Давно было пора дать нам  отдых.

      Маршал Даву, имевшийй, как известно, поручение отрезать армии Багратиона, когда она должна была задерживать короля Иepoнима, пришел в Минск в таком положении, при котором едва ли мог бы устоять против энергичной атаки превосходящего в силах Багратиона, особенно если бы многочисленная русская кавалерия, одержавшая столь значительные успехи при Мире над авангардом короля Вестфальского (2), не допустила последнего подать помощь Даву. Все это понимал маршал, и потому простоял до 14-го (2-го) июля, с главными силами, в Минске и его окрестностях.

      В недальнем расстоянии от города, нашли мы нисколько полных провиантских магазинов, которых русские не успели сжечь. Нам они пришлись очень кстати: мы получили достаточное продовольствия, а как, в то же время, и погода поправилась, то люди отдохнули скоро. В кафедральном костеле чиновники - поляки служили благодарственный молебен за освобождение Литвы. Священнодействовало какое-то высокое духовное лицо, а после обедни генерал Груши, под руку с польскою дамою, собирал милостыню на бедных. Во время самой службы, разнеслась весть, что кирасиры разграбили многие суконные лавки. Нисколько адъютантов маршала Даву тотчас же вышли из костела, приняли начальство над патрулями и восстановили порядок. Виновные в грабеже были осуждены на смерть и на другой же день расстреляны.

      Как я уже заметил, корпус Даву пробыл в Минске несколько дней, с одной; стороны для того чтобы ориентироваться относительно Багратионовой армии, которую он должен был отрезать, а с другой, для восстановления хоть какого-нибудь порядка. Если бы русская армия атаковала французский корпус в день прихода его в Минск, или даже спустя день, то я почти готов думать, что французы были бы разбиты. Конечно, при энергичной личности Даву и его военной опытности, столкновение было бы весьма жаркое, но войска его, в это время, были слишком разбросаны, слишком изнурены, чтобы рассчитывать на успех серьезного сражения. Однако Багратион не думал тогда о форсирование здесь французских войск, как ни побуждали его к тому повеления императора Александра и как ни убедительно просил его Барклай о том, чтобы на этом пути совершить соединение обеих русских армий.

      12-го был в Минске странный парад. Распущенность в частях, особенно в некоторых новых полках, сформированных из северо-германских войск, достигла до того, что, например, от одного полка дивизии Компана, если не ошибаюсь, силою в четыре батальона, вступили в Минск лишь несколько сот человек. Даву пришел в неописуемое бешенство, обратился к офицерам с громовою речью, отнял у полковника командование полком и приказал солдатам парадировать, мимо всей дивизии, с поднятыми вверх прикладами. Рассказывали, что суровый, даже жестокий маршал наговорил офицерам невероятные вещи.

      Мой полковой командир, полковник Хлузович, человек весьма образованный, толкуя со мною об этом случае, заметил, что затеянное дело кончится нехорошо. — «Вы увидите», сказал он, «что император впадет в ошибку Карла XII: он оставляете в тылу своем неустроенную Польшу, разоренную Литву, и с нами будет тоже, что было со шведами... Настоящая кампания, проигранная или даже просто неудавшаяся, возбудит к восстанию всю Германии, и тогда дела пойдут там так же как в Испании, только в гораздо больших размерах. Короли, которых Наполеон запряг в свою триумфальную колесницу, сбросят с себя ярмо, и ограбленные, разоренные народы отплатят кровавою местью. Я не поручусь, что и наши ограбленные литвины не примут их сторону... Наполеон ошибается гораздо больше тем, чего не делает, нежели тем, что делает».

      Часть наших войск, на марше к Минску, проходила чрез Радошковицы, где Карл XII прожил несколько месяцев и где собирался тот знаменитый военный совет, на котором был обсуждаем план короля. Многие польские офицеры, основательно изучившие поход Карла XII, знали, по семейным преданиям, малейшие его подробности, в том числе и мой полковник, который имел даже при себе Адлерфельда и прилежно читал его (3). Не проходило и дня, чтобы в наших кружках не говорили о Карле XII и не подсмеивались над сочинением Вольтера. Все те литовские имена, которые собрались некогда вокруг шведского короля, и теперь имели своих представителей в наполеоновской армии. Радзивилы, Завиши, Сапоги, Тизенгаузы, Ходзьки, Тышкевичи, Оскерки, Одынцы, Корсаки занимали, все без исключения, высшие или низшие должности в этой армии.

      14-го выступили мы к Смолевицам, по борисовской дороге, и на другой день, после утомительного марша в пять миль (35 верст), почти сплошь чрез леса, прибыли в Борисов. Здесь мы узнали, что три или четыре слабых русских батальона, работавшие в крепости, удалились незадолго перед нами в Могилев. Мы нашли полуоконченное предмостное укрепление с четырнадцатью чугунными орудиями Русские, при постройке своих казематов, руководствовались тою системою, которую рекомендует, маршал Саксонский для такого рода построек, в странах лесистых. Помещения были, действительно, весьма сухие, но имели то неудобство — следствие небрежной постройки — что в щели между бревнами наносился песок, и потому жить в подобных казематах было неприятно. Сами укрепления были заложены дурно и, по причине находившихся вблизи гор и лесов, примыкавших вплотную к ним, оказывались совершенно несостоятельными. Они лежали не впереди моста, но в сторону от него, там, где была проектирована переправа. Это обстоятельство много повредило нам впоследствии. Березина одна из тех луговых рек, которые, при таянии снегов или при сильном и продолжительном дожде, выступают из берегов и на далекое пространство затопляют низменные части речной долины. После спадания воды, образуются повсюду лагуны (плесы), невысыхающие до следующего разлива. Весь правый берег реки был покрыть, на сколько видел глаз, большими и малыми лагунами, наполненными невероятно многочисленными стаями гусей, которых немедленно атаковала кавалерия Груши. Даже дорога к городу шла по широким лагунам, так что переправа через них, в соединении с борисовскою, образовывала целую систему мостов. Все эти мосты сохранились хорошо; А если бы они были разрушены, то восстановление их представило бы величайшие трудности.

      Борисов лежит на левом возвышенном берегу Березины и совершенно господствует над луговою долиною. Как известно, Карл XII пытался переправиться здесь, но затруднения, с которыми была соединена переправа, равно и расположение на другом берегу русских войск, делали успех ее весьма сомнительным. По этой причине, шведский король поднялся вверх по реке до Студянки, впоследствии имевшей для нас столь многознаменательное значение, навел мост тремя милями выше Борисова и здесь форсировал переправу (13-го - 25-го 1июня 1708), тогда как у самого Борисова произвел только демонстрацию.

      19-го числа, чрез Немоницу и Бобр, пришли мы в Толочин. На последний переход, всего не более тринадцати верст, мы употребили девять часов, потому что часто останавливались: ежеминутно видели или думали видеть, казаков (4). От Толочина, бывшего после первого раздела Польши пограничным городом, обработка полей стала появляться несравненно более тщательною; во всем была видна направляющая рука; пути сообщения также были лучше, так как отсюда начиналась большая смоленская дорога, широкая и хорошо содержимая, обсаженная по обеим сторонам двумя рядами тенистых берез. На известных местах попадались высокие каменные столбы, показывавшие расстояние от Смоленска, Москвы и ближайшего губернского города.

      Положение Толочина очень сильно, и я думаю, что, при обороне его даже малыми средствами, нельзя было бы овладеть им без чувствительных потерь. Наша кавалерия заняла его без выстрела.

      По приходе 20-го числа к Коханову, мы расположились лагерем на оршинской дороге, но наблюдали также и дорогу в Сенное. Груши, со своею кавалериею, направился, чрез Бабиновичи, к главной армии, в Витебск. Аванпосты наши были выставлены весьма тщательно. Носились слухи о близости русских. Действительно, казаки показывались в нашем виду, и потому ночью высланы были много команд для осмотра местности. Здесь и там раздавались выстрелы, которыми, как мы узнали потом, наши обменивались с летучими отрядами Барклая де - Толли, старавшиеся войти в связь с Багратионом. К сожалению, и следующий день простояли мы в той же позиции, ожидая результатов экспедиции Кольбера, посланного в Оршу. Он овладел здесь переправою через Днепр, захватил довольно большие магазины и продовольственные запасы, но потом вынужден был оставить город.

      От Коханова нас двинули на юг, к Староселью, где мы узнали о жарком деле, происходившем между русскими и французскими войсками Багратиона и Даву, под Могилевом. 24-го (12-го) мы сами проследовали чрез этот город, обширные магазины которого не успел уничтожить губернатор, граф Толстой, остававшийся в Могилеве до последней минуты. Устроившись кое-как в лагере, мы поспешили на поле сражения предшествовавшего дня. Позиция, выбранная опытным французским маршалом, была, в самом деле, выбрана превосходно. Умению Даву воспользоваться ею, а еще более отличному размещению войск и храбрости их, он обязан был победою. Лет тридцать спустя, разговаривал об этом сражены с генералом Ашаром, который командовал тогда 108-м полком и существенно содействовал решению боя. Он и тогда с восторгом отзывался о распоряжениях маршала и о мужестве солдат. Поле было покрыто убитыми с обеих сторон, трупы русских, как почти на всех полях сражений, были раздеты до нага французами. Нам показывали дом, в котором едва не погиб Даву. Он наблюдал из маленького окошка за неприятелем, как вдруг ядро раздробило балку и самый большой осколок ее почти коснулся маршала. Офицеры, участвовавшие в сражении, утверждали с уверенностью, что pyccкие были гораздо сильнее, и что, обойдя правый французский фланг, они поставили бы армию в критическое положение. Этого опасались ежеминутно. Сам маршал и другие генералы вообще полагали, что pyccкие воспользуются именно так своим численным перевесом.

      Даву, действительно, слишком разбросал свои силы, и, наверное, не в состоянии был бы выдержать хорошо направленную атаку противника. Но очень вероятно, что русский главнокомандующий помышлял только о том, чтобы иметь Днепр между собою и неприятелем, и, таким образом, беспрепятственно продолжать свое движение к Смоленску, куда призывали его самые настоятельные приказания. Если бы Багратион, после превосходно - удавшегося нападения под старым Быховым пошел тотчас же на Могилев, то я не знаю, что сталось бы с Даву. Преувеличенное донесение генерала Паскевича, командовавшего левым флангом русских и полагавшего видеть против себя 20,000 человек, равно и мнение самого Багратиона о больших силах противника, наконец опасение, что армия короля Иеронима подоспеет во время его предприятия и атакует его с тыла — все это вместе могло быть причиною нерешительности русских.

      Хотя в делах при Мире и Романове атаки поляков были решительно отбиты, но pyccкие, конечно, сообразили, что употребление многочисленной и храброй польской кавалерии — у одного Латур - Мобура было 17 кавалерийских полков и 27 легких орудий — могло быть им опасно, и потому предпочли верное неверному. Названия дела принадлежат к прекраснейшим, когда либо исполненным конницею. Первый польский конно-егерский полк, под начальством полковника Пржебендовского, сражавшийся под Романовым с русским авангардом и потерявший половину людей, сделал более, нежели англичане под Балаклавою. Окруженный со всех сторон, он пробился, последовательно, чрез девять неприятельских линий, и примкнул к главным силам, откуда, на помощь ему, не выслали даже ни одного эскадрона. Люди состояли, большею частью, из сыновей немецких колонистов, водворенных между Вартою и Нецею; офицеры были, все поляки.

      Движение наше к Шклову, куда мы пришли 16-го (28-го) числа, отличалось какою-то боязливостью; ежеминутно приезжали адъютанты; остановки были частыми. Мы шли будто на сражение. У Шклова выставили аванпосты; патрулировали всю ночь и оставались в таком положении до вечера следующего дня, когда выступили к Орше. Здесь мы нашли весь корпус Даву в сборе. По причине необыкновенно сильного ветра, сваливавшего несколько раз пирамиды ружей, велено было втыкать ружья штыками в землю, что, конечно, не могло содействовать их сбережению. Генерал Хлопицкий, раздраженный таким неряшеством, приказал просто положить ружья на землю и строго запретил подражать французами. Французские же генералы были снисходительнее, уверяя, что так делалось у них в большой армии, в Германии.

      Выступив из - под Орши, мы оставили Днепр вправо. Маршал Даву беспрестанно разъезжал, в легкой коляске, взад и вперед, выходил из экипажа, озирался во все стороны, а у одной одинокой избы влез даже на чердак и оттуда долго смотрел в подзорную трубу. Говорили о близости русских; на полянах, вдали, действительно показывались казаки, иногда слышались и выстрелы; но точных известий не имели нигде, даже в дивизионном штабе. 1-го августа вдруг повернули нас назад, к той деревни, у которой мы стояли накануне лагерем. Разнеслись слухи, что Платов находится в самом недальнем расстоянии, что видели даже колоны apмии Багратиона: этого было достаточно, чтобы усугубить бдительность Даву, так как он не знал ничего верного. Через польских офицеров, посланных курьерами, мы узнали только о движении императора к Витебску, о делах при Островне, о сражении здесь происходившему о неудачах под Друей генерала Сен - Жени, о наступлении Удино к Динабургу. И на другой день, во время необыкновенно медленного марша, при палящем зное, маршал постоянно разъезжал то верхом, то в коляске, и пользовался всяким господствующим пунктом, откуда открывался вид на далекое пространство. Фланкеры наши имели, кажется, схватку с неприятелем; выстрелов, правда, не было слышно, но видны были дым и неприятельские войска. Через Днепр мы перешли по понтонному мосту. Французы, так много слышавшие о Борисфене, немало удивились столь неширокой здесь реке. «Cela ne vante pas la peine de l’avoir passe» (не стоило труда переходить), говорили солдаты, сражавшиеся на Дунае и видевшие Тахо. «Il est comme la Russie: vue de loin, c’est quelque chose; ce n'est rien touche de prés» (Он то же, что и Россия: издали кажется чем - то, а вблизи — ничего!), толковали солдаты, переходя чрез реку, которую немногим из них выпало на долю увидеть вновь.

      В Дубровне мы узнали, что Платов уже прошел здесь со своими казаками, что часть их стоить невдалеке, и что Багратионова армия, за которою мы гнались почти сорок дней, благополучно достигла Смоленска. План Наполеона обрушиться на обе разъединенные русские армии и истребить хотя бы одну из них — не удался, благодаря ошибкам Иеронима. Если бы действия короля Вестфальского были обдуманнее и настойчивее, то весьма вероятно, что Багратион был бы оттеснен дальше к югу и, статься может, не избежал бы неприятных последствий.

      Дивизиям, собравшимся вокруг Дубровны, было объявлено, что здесь будет довольно продолжительная стоянка, и чтобы они приступили к постройке правильного лагеря. Спустя два дня, имея под рукой солому и лес, у нас явился превосходный лагерь из бараков, в которых мы помещались удобнее, нежели в крестьянских избах. Введено было регулярное продовольствие и войска получили жалованье за два месяца. Грабежи и хищничество запрещены строжайше, и некоторые французские солдаты расстреляны на месте преступления. По приказанию маршала, сформированы рабочие команды из поваров, хлебопеков, мясников, к которым причислили русских пленных и дезертиров, оказавших нам весьма полезные услуги. В Дубровне и в окрестных деревнях устроены хлебопекарни, где гнали также и спирт. Войска косили, жали, молотили и мололи рожь. У французов были ручные мельницы, посредством которых шесть или восемь человек смалывали, говорят, в день до двухсотшестидесяти порций. Наша часть не получала подобных мельниц. В лагере были собраны значительные запасы фуража. Изо дня в день он принимал более и белее красивый вид; в бараках появились стулья и скамейки, плац был обсажен березками, которые хоть и засыхали скоро, но тотчас же заменялись новыми. Все это требовало немалых трудов; но принято было за правило постоянно занимать чем-то солдата. На Днепре заложили тет – де - пон, конечно небольшой и слабых профилей. Однако казаки нередко прерывали наши занятия, нападая на деревни, в которых были собраны рабочие; только хорошо организованная служба и ружейный огонь держал их в почтительном отдалении. Больше всех потерпела португальская кавалерия, отправлявшая аванпостную службу.

      В Дубровку прибыли пешие маршевые батальоны, сформированные из отсталых и мародеров. Офицеры рассказывали о неслыханных беспорядках в тылу армии; они уверяли, что там шатались целые тысячи подобных traineurs de sabre, и что генералы Гагендорп и Брониковский, в Вильне и Минске, высылали против них формальные подвижные колоны, с приказанием ловить и обуздывать эту сволочь. Но колоны нигде не встречали «cette canaille». По слухам, отсталые и мародеры бивуакировали многими сотнями в лесах и отсюда предпринимали настоящие грабительские набеги. Такие слухи подтверждались единогласным показанием офицеров, командированных в маршевые батальоны почти от всех частей.

      Стараниями и строгости маршала Даву относительно правильного продовольствия надобно приписать то, что мы не нуждались ни в чем, и что все полки, при выступлении, имели четырнадцатидневный рацион хлебом, кашею, мукою, мясом и водкою. Маршал неожиданно присылал офицеров для осмотра запасов; в ежедневных рапортах показывалось, сколько в последние сутки было сжато, вымолочено, смолото и испечено хлеба, сколько выгнано спирту и сколько вообще поступило продовольственных припасов. Пятидневное продовольствие имели мы, при выступлении, на ранцах, девятидневное на телегах, находившихся под весьма строгим контролем. Я полагаю, что бдительность Даву, в этом отношении, может быть рекомендована за образец. Правда, и обстоятельства, благоприятствовали: необозримые поля с превосходным хлебом, отличнейшая погода, много рук и сила воли, но особенно крайняя необходимость. На сколько подобный образ продовольствия заслуживает похвалы — это другой вопрос. Уже в ближайшие затем дни мы убедились, что все наши меры предосторожности пошли прахом, и что обстоятельства были сильнее их.

      В нашем лагере часто происходили военно-политические беседы. Особенно поступки генерала Клапареда служили предметом беспощадной критики. Его упрекали в надменности, в несообщительности с офицерами. Многие утверждали даже, впрочем едва ли справедливо, будто генерал всячески старался погубить польские войска, чтобы только избавиться от них, и в доказательство указывала на наши марши от Вильны. Порицали изнурительные ночные марши, дурной выбор бивуаков, самый порядок некоторых маршей. Рассуждали, в то же время, и вообще о предпринятой войне, о распущенности армии, и предрекали самые зловещие последствия, если не будут восстановлены дисциплина и порядок. Вести из лагеря под Витебском, темные слухи, которым верили; все это повергало нас в мрачное настроение. Польские офицеры строго комментировали ответы Наполеона на адрес, поданный ему варшавскою депутацией в Вильне, и только теперь сделавшиеся нам известными, во всей подробности. Удивлялись, почему император упомянул о возбуждении восстаний в губернии Могилевской, в Украине и в Подолии, а боялся высказать слово о восстановлении Польши. Загадочными и уклончивыми показались его заключительные слова: «Je récompenserais се dévouement de vos contrées, qui vous rend si intéressant et vous acquiert tant de titres a mon estime et a ma protection par tout ce qui pourra dépendre de moi dans les circonstances». («Я вознагражу ту преданность ваших стран, которою вы заслуживаете столько участия к себе и которая дает вам столько прав на мое уважение и на поддержание вас всем, что может зависеть от меня при настоящих обстоятельствах»). Из этих слов заключали, что Наполеон, быть может, намерен основать здесь большую дотацию для одного из своих генералов. Поздними постановлениями все объяснилось (5).

      С прибытием нашим в Дубровку, мы завоевали губернии Курляндскую, Виленскую, Гродненскую, Минскую, Витебскую, Могилевскую и даже часть Смоленской. Это был результат сорокадневной кампании, марша в 80 — 100 миль. Хотя до сих пор в разных местах и бывали жаркие дела, однако общее мнение говорило, что это только прелюдия; все ощущали неопределенную тревогу, поддавались чувству неуверенности в успехе, видели себя накануне великих событий. «Все будет идти ладно, пока тепло», говорили некоторые; «но — прибавляли более предусмотрительные — русский ведет войну только тогда, когда сам Бог построить ему мосты, когда реки и болота покроются льдом. Что же будет тогда с армией, удаленной на сотни миль от своего базиса, в стране скудно населенной, ограбленной нашими мародерами и против нас возбужденной?» Молодые же офицеры были преисполнены наилучшими надеждами: они крепко веровали в звезду, императора, и я думаю, если бы он потребовал атаковать луну, молодежь отвечала бы: «marchons!» Молодые воины мечтали лишь о сражениях и победах. Они опасались только, что русские заключат мир и тем не допустят их покрыть себя славою. Офицеры постарше называли таких молодых своих товарищей «беснующимися» (enrages).

 

(1) Бал, о котором говорить Брандт, давали императору Александру военные чины главной квартиры, и во время этого-то бола, государь узнал о переправе французов через Неман.

(2) Авангард короля Вестфальского состоял из трех конных польских полков, под начальством генерала Турно. Атаман Платов оставлен был, с 16 казачьими полками, впереди Мира (местечко Гродненской губернии) для прикрытия движения армии Багратиона из Слонима к Минску и удержания короля Иеронима, преследовавшего нашу вторую армию. 27-го июня Турно, жарко преследуя атакованную им передовую казачью сотню, попался в устроенную ему Платовым засаду, был разбить, потерял 248 пленных и прогнан пятнадцать верст назад. На другой день, король Вестфальский подкрепил Турно целою кавалерийскою дивизией Рожнецкого, но и этот попал в засаду, был атакован во фланг, с фронта и в тыл, рассеян и обращен в бегство, оставив в наших руках множество пленных.

(3) Густав Адлерфельд, камергер Карла XII, один из образованнийших людей своего времени, находился при короле безотлучно до ,самого полтавского сражения. Восхищенный первыми блистательными военными подвигами своего государя, он пожелал быть его историком, и, воспользовавшись отданными в его распоряжение официальными документами главного штаба, равно и сообщениями шведских генералов, составил весьма любопытный дневник всех военных действий с 1700 года до рокового дня под Полтавою. Здесь Адлерфельд был поражен пушечным ядром возле королевских носилок. Шведский оригинал его рукописи был захвачен русскими вместе с вещами принца Максимилиана Вюртембергского, которого Карл поручил его надзору, но впоследствии рукопись досталась сыну Адлерфельда, который привел ее в порядок и издал, на французском языке, под заглавием: «Histoire militaire de' Charles XII, roi de Suède, depuis l’an 1700 jusqu'a la bataille de Pultawa en 1709, ecrite par ordre exprès de Sa Majesté par Mr. Gustave Adlerfeld, chambellan du Roi»е Книга эта была издана в 1740 году, в Амстердаме.

(4) Как видно, наши донцы причиняли наполеоновской армии немалое беспокойство. В рассказе Брандта беспрестанно встречаются доказательства тому.

(5) Автор приводить здесь следующую подстрочную выдержку из „Souvenirs conteraporains» Вильмана, заключающую в себе отзыв Наполеона о поляках и о Польше: «Я люблю поляков на боевых полях; они народ храбрый; но что касается их совщательных собраний, их liberum veto (не позволим), их сеймов на коне, с обнаженною саблею — ничего подобного я не хочу. Довольно на нашем континенте и беспутных кадикских кортесов. Не ошибайтесь: восстановление полуреспубликанской Польши было бы совсем другого рода нескончаемым затруднением. Она могла еще маячить кое-как (vivoter), без особенно большого вреда, при прежней форме правления; но теперь она должна была бы поджечь соседние дома, чтобы обезопасить свои. Она имела бы силу только для сатанинской пропаганды (propaganda diabolique). Я хорошо обдумал это; в Польши я хочу иметь боевой стан, а не Форум. Впрочем, в великом герцогстве Варшавском мы будем иметь подобие сейма (un bout de diete) - он не более (mais rien au de la). He мне восстановлять республиканский очаг в Европе, у двадцатимилионной нации, войнолюбивой, неимеющей промышленности, у нации, которая граничить с Богемией, с землею гуситов и таборитов, и способная поддаться мистическому или демагогическому фанатизму, вовсе для нас непригодному. Нет, любезный Нарбонн, я хочу Польшу только в вид дисциплинированной силы, для обстановки поля сражения (pour meгbler un champ de bataille)». Стало быть, все триумфальные арки, сооруженный в честь «освободителя Польши», все иллюминации, все адресы, все чествования героя непобедимого, пошли прахом...

 

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!