kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 3.

Движение к Красному — Сосредоточение здесь армии — Дело при Красном — Суждение об употреблении Мюратом кавалерии — Марш к Смоленску — Сражение здесь —Смотр Наполеоном корпуса Понятовского — Мнение о тогдашнем положении Французской армии — Выступление из Смоленска

      Рано утром 13-го августа (1-го) оставили мы лагерь при Дубровне, последуемые нашими парками. Дивизии шли с большими интервалами, имея за собою подручных и вьючных лошадей; парки образовывали в хвосте корпуса необозримую колону, но все двигалось в порядке. На другой день мы узнали, что большая армия переправилась чрез Днепр при Расасн, что Смоленск будет атакован с южной стороны и что русские ожидают нас там. При выступлении с бивуака 14-го числа, колоны приостанавливались беспрестанно; густая пыль окружала войска; за несколько шагов впереди ничего нельзя было рассмотреть; колоны часто сталкивались; пехота и кавалерия следовали по бокам дороги; артиллерия и парки по средине ее. Порядок марша расстроился; повторилось то же, что было при переправе чрез Неман: все хотели быть первыми, никто не хотел ждать. Ссоры в колонах почти не прекращались и нередко переходили в кровавые схватки.

      Проследовав чрез Ляды, мы расположились лагерем на красненской дороге и здесь снова примкнули к гвардии, при которой отныне и остались. Наши прекрасные колоны, организованные во время стоянки при Дубровне, отделились от нас в первый день марша и мы увидали их опять уже по вступлении в Москву. Офицер, посланный из Ляд отыскать их, проехал зря две мили, но не нашел и следа.

      Груши и Нансути оттеснили русских от Ляд к Красному. Предположение, что pyccкие окажут серьезное сопротивление у этого последнего города, послужило поводом к сосредоточению армии, и таким образом мы имели случай видеть редкое зрелище сбора всех боевых сил. Гвардия и наша дивизия стояли на возвышенности, откуда открывался свободный вид во все стороны. Впереди нас, по направленно к Красному, расположился 3-й корпус. Вдали картина замыкалась кирасирами, на касках и латах которых играли лучи яркого солнца; по направленно к Лядам двигались длинные ряды пехоты и кавалерии. По обеим сторонам дороги развертывалась перед нами пестрая панорама; сама же дорога, по которой парки поднимали облака пыли, уподоблялась змее, тихо ползущей по равнине. Выстрелов не было слышно; но за Красным виднелись линии войск, и по дороге оттуда возвращались отдельные раненые всадники. В тылу армии можно было следить на многие мили за колонами, которые медленно подвигались по дороге. Никогда; так живо не представлялся мне образ беспомощности громадной армии, как здесь. Я убедился однако, что половины, а пожалуй и трети, перевозочных средств было бы вполне достаточно, если бы во всем царствовало благоустройство. Но порядка-то и не было. Сначала казалось, что на восток от Ляд могло произойти сражение: колоны уже начали сосредоточиваться; однако вскоре пришло приказание следовать дольше вперед. Обширная равнина мало помалу пустела: теплый, ясный день сменился холодною почью; с севера дул пронзительный ветер. Войска, расположившиеся по обоим сторонам дороги не в большом, кажется, порядке, не могли отдохнуть: они мучились жаждою. Были там части, которые, оставив берега Днепра, не видали ни капли воды. Вообще, жажда и пыль оставались до самой можайской (бородинской) битвы нашими злейшими врагами. В полночь, во всех лагерях началось оживление; били барабаны, играла музыка, повсюду гремело «vive l'empereur!»... праздновался день рождения императора. 15-го (3-го) августа, в 10 часов утра, прошли мы чрез Красный и расположились лагерем. Выгодное положение этого города побудило Багратиона оставить здесь дивизию Неверовского, не знаю с каким именно намерением, потому что дивизия из 8,000 человек не могла же задержать всю французскую армию. Вероятно распоряжение это основывалось на предположении, что Наполеон находился на дороге в Рудню и что в Красном был лишь небольшой отряд. (1) Впрочем, местность представляла все удобства; в бою.

      Красный лежит при слиянии двух речек, в 46 верстах от Смоленска. Первая из них, Свиная, течет медленно, по широкому болотистому лугу, с единственной узкой переправой. Поросшие кустарником берега были бы пригодны для застрельщицкого боя, и в такой позиции, конечно, можно было бы драться, если бы занять ее достаточным числом войск, но pyccкие не имели такого числа. Они сделали, кроме того, ошибку, решившись защищать доступ к Красному, скоро были отброшены 24-м полком в город, а затем вытеснены и отсюда без особенного труда. Тогда кавалерия получила возможность дебушировать быстро, задержать и атаковать дивизию, начавшую отступление.

      О столкновении дивизии Неверовского с кавалерией Мюрата было писано очень много. Полагаю, что в военной истории не найдется другого примера столь дурно употребленной в дело конницы, более безрассудного распоряжения этим родом оружия. Во всей apмии господствовал тогда один голос негодования. Надлежало быть свидетелем, изучить местность, чтобы уразуметь это вполне. Обширная равнина позади Красного пересекает большую дорогу почти в перпендикулярном направлении. Дорога имеет от 30—40 шагов ширины и обсажена по обеим сторонам двумя рядами больших берез, так что колона в ширину взвода, может беспрепятственно следовать по ней, причем ее фланги обеспечиваются деревьями, большею частою близко друг к другу стоящими. На местах низменных вырыты, по бокам дороги, водосточные канавы. Вместо того, чтобы немедленно выдвинуть свою артиллерию и действовать против фронта русских несколькими орудиями, а по флангам несколькими батареями, вместо того, чтобы быстро вынестись с кавалерией по сторонам, отрезать русским отступление и даже атаковать их с тыла. Мюрат истощал себя бесплодными отдельными нападениями на отступающих, которые свернулись в плотное каре.

      Русская кавалерия, пытавшаяся задержать атакующих, была частично смята, частично изрублена и потеряла семь пушек. У одного дефиле, сделавшегося впоследствии столь знаменитым и заблаговременно занятого русскими, преследование было остановлено (2). Рассказывали, что депутация от кавалерии представила императору взятые орудия в виде подарка ко дню его рождения, выразив притом сожаление, что «бегство (?) русских» (la fuite des Russes) лишило их случая совершить, что-нибудь более значительное. Но в лагере рассказывали также, что император был крайне недоволен всем делом и сказал: «Murat a agi comme un élève de St;-Cyr» (Мюрат действовал как сен-сирский школьник).

      16-го (4-го) числа мы продолжали марш к Смоленску. Погода была не особенно теплая но безветренная; пыль так, жестоко мучила нас, что мы едва могли дышать. Изнеможенные люди набивали себе рот березовыми листьями, чтобы сколько-нибудь предохранить себя от жажды и от пыли. Кто сам не испытал ничего подобного, тот и вообразить себе не может страданий солдата в таком положении. Ни холод, ни голод, ни дождь, ни дурная дорога, ничто так не утомляет солдата, как жажда. Вдобавок, колоны ежеминутно останавливались, между тем как артиллерия, продолжая движение, вздымала пыль, которую, кажется, можно было бы резать ножем. В тринадцати верстах от Смоленска мы бивуакировали в березовой роще, но слишком близко от дороги, чтобы подкрепить себя отдыхом. Всю ночь не прекращалась езда, громкая команда, стук барабанов, и когда утром мы стали в ружье, большая часть нас была обезображена пылью до неузнаваемости. Вода была весьма редкою вещью; ее едва доставало на варку пищи. Мы получили приказание примкнуть, на следующий день, непосредственно к гвардии и оставить все, что могло бы затруднять марш.

      17-го (5-го) августа, после двух или трехчасового марша, в прекрасный, ясный день, мы, выбравшись из чрезвычайно густого березового кустарника, поднялись на возвышенность и отсюда увидели Смоленск, на расстоянии пушечного выстрела, с левой стороны. Pyccкие, неожидавшие, кажется, нашего внезапного появления, были удивлены не менее нас, потому что прошло несколько минут, прежде нежели начался огонь; но затем выстрел последовал за выстрелом. К счастью, в момент самого сильного огня, мы прилегли: иначе урон наш мог бы быть весьма значителен. Преднамеренно ли поставили нас здесь будто на подносе, чтобы отвлечь внимание неприятеля от других пунктов, или же это было делом случая — не знаю. Уже после того, как мы выдержали некоторое время огонь, показались на берегу Днепра войска: это был корпус Понятовского. От Смоленска, где накануне русские померялись с корпусом Нея, доносились ружейные выстрелы, с которыми скоро смешались и артиллерийские; на красненской дороге также появились войска, и только тогда стал ослабевать огонь, против нас направленный; лишь изредка прилетали к нам гранаты. С нашей позиции мы могли довольно хорошо обозревать и Смоленск и все поле сражения, исключая крайний правый фланг, где атаковали поляки, и левый, где дрались виртембергцы.

      Вид Смоленска произвел на поляков живейшее впечатление. С этим городом были соединены для них многочисленные исторические воспоминания; с потерею его они связывали гибель России. Собственно город, верхний, лежит на крутом левом берегу Днепра, от которого, в расстоянии 1,000 — 2,000 шагов, поднимаются незначительные высоты, охватывающие Смоленск почти полукругом. На противоположной стороне, горы отступают от берега, но становятся более высокими. В долине расположен нижний город, заключавший в себе промышленную и торговую часть населения, тогда как в вышгороде были сосредоточены казенные здания и жили должностные лица. Густой березовый кустарник, довольно большие лощины, значительные овраги, отчасти с обрывами, затрудняли приближение к городу и ограничивали доступ к нему немногими направлениями. Только под самым Смоленском облегчалось совокупное действие войск. Два ручья, текущее, на юге, к Днепру по глубоким ложам, много препятствовали атаки с этой стороны и образовывали, так сказать, опорную точку городских укреплений. Окружность стены могла иметь до 7,000 шагов. Из многочисленных старинных башен уцелело, я полагаю, не более двадцати; некоторые из них были вооружены артиллерией, другие оставлены без всякой обороны. На стенах, около пяти метров толщины и восьми метров высоты, занятых стрелками, хорошо сохранились, во многих местах, зубцы и отчасти бойницы.

      Город окружен многими предместьями: Красненским, вниз по Днепру, Мстиславльским, между красненскою и мстиславльскою дорогами, Рославльским и Никольским, Раченским и Петербургским, за рекою. Только Мстиславльское предместье было видимо нам во всех своих частях. Влево от него находился довольно большой пруд. Оно заключало в себе несколько порядочных домов, в том числе казенных, и соляные магазины, обращенные своим весьма длинными фасадам к городу. Часть фронта стены окаймлялась рвом, впрочем неглубоким, который люди наши перешли без труда; местами был и род гласиса. На севере и на юге его заменяли вышеупомянутые овраги. Стена упиралась в Днепр; некоторые проломы ее были заткнуты земляными верками. Эти проломы остались, по рассказам, еще со времен последней осады Смоленска и были произведены минами. Сообщение облегчалось несколькими воротами; но, кроме их, были, вероятно, и другие проходы, потому что мы видели, как передвигались части войск, минуя ворота.

      С нашей позиции Смоленск представлял живописный вид, благодаря многим большим садам в самом городе и высившимся между ними зданиями и колокольнями. В приготовлениях к бою, время прошло до часу или до двух часов, когда у подошвы высоты, которую мы занимали, началось оживленное движение. Из кустарников высыпали застрельщики, оттеснив казаков и пехотинцев, стоявших по одиночке или группами. Из Мстиславльского форштадта французы были встречены сильным огнем, но это не помешало им ловко и без большого труда утвердиться везде, несмотря на постепенное усиление канонады с земляных верков перед воротами. Войска, наступавшие по большой дороге от Красного, дивизии Гюдена, Морана и Фриана, направились на Мстиславльское предместье и подавались все более и более вправо. Кажется, имелось в виду поддержать ими корпус Понятовского. Даву находился в главе этих войск.

      Лишь только прибыли названные колоны, наши застрельщики бросились к прикрытому пути и многим из них удалось добежать до стены; но так как им нечего было делать там, то они вернулись — по приказанию, или сами собою, не знаю — и начали перестреливаться с людьми, укрывавшимися за бойницами стены, по близости земляных верков, и с теми, которые были расположены в отдельных местах. Сами колоны овладели, между тем, форштадтом и нашли, за обширными, вышеназванными, зданиями надежное укрытие. В продолжение всего этого времени, огонь усиливался и вниз и вверх по реке. С той стороны, откуда атаковали поляки, гремела жаркая канонада; однако они овладели, после упорного боя, Раченским предместьем и проникли до городской стены. Для людей авангарда стало вопросом чести постучаться в стены города; по этой причине, многие батальоны авангарда очутились в затруднительном положении; надлежало отозвать их, но все офицеры, посланные с этим приказанием, пали под неприятельскими выстрелами. Тогда один молодой офицер, граф Илиодор Скоржевский, адъютант генерала Фишера, вызвался передать приказание. Во весь карьер домчался он до рва, сошел здесь с лошади, свел ее под уздцы по откосу, вскарабкался на противоположный обрыв, исполнил поручение и через форштадт вернулся к князю Понятовскому, здрав и невредим. Только лошадь его получила две раны.

      Выдвинутые, последовательно, шестьдесят орудий направили свой огонь частью по мостам, частью по тем русским войскам, которые фланкировали атаку поляков с другого берега. Канонада гремела оттуда жестокая, а вниз по реке, у Красненского предместья где атаковал Ней, дело дошло до жаркой схватки; здесь атакующие наткнулись неожиданно на земляное укрепление впереди пролома стены, произведенного, вероятно, еще во времена прежней осады: это был пятиугольник, высокого профиля, но с небольшим полигонным боком. Три бастиона были обращены в поле, два к городу (3). На ружейный выстрел, кустарник был кругом уничтожен; о других свойствах укрепления знали только, что оно имело, к стороне поля, сухой, не очень большой ров; к. стороне же города находился широкий и весьма глубоки ров, с мостом. Французы и виртембергцы овладели всеми подступами к земляному укреплению; некоторые солдаты проникли даже до самого верка, но, обстреливаемые с противоположного берега во фланг и в тыл русскими орудиями, поражаемые и с фронта, принуждены были отступить.

      Было часа четыре, может быть и нисколько позже. На флангах канонада громила неумолчно; в центре бой ослабевал. Только однажды возобновился он, с удвоенным ожесточением, у Малаховских .ворот. Pyccкие пытались прорваться, но были отбиты. Показание принца Евгения Виртембергского, что русские имели тут успех, основано, очевидно, на ошпбке (4). «Увидите, что москали очистят город и будут продолжать отступать», заметил наш полковой командир, полковник Хлузович, подполковнику Регульскому. В эту минуту показался с правого фланга Наполеон. Он был на белом арабском коне, сопровождаемый лишь двумя адъютантами; поодаль следовали за ним многие гвардейские конные егеря. Император ехал размеренным галопом; сидел не особенно хорошо, с опущенными поводьями, двигая правою рукою. У средины Мстиславльского форштадта он остановился, поговорил с несколькими генералами, потом поехал дальше, опять остановился, посмотрел в подзорную трубу, на город и скрылся с наших глаз. Вслед за тем выело из самого форштадта и из-за него большое число 12-фунтовых орудий (я насчитал тридцать шесть); они расположились против стены и открыли по ней сильный огонь, но, кажется, без всякого успеха. Позже выстрелы их были направлены по зубцам, что принудило удалиться находившихся там стрелков. Другие орудия анфилировали прикрытый путь очищенный, вследствие того, русскими.

      Пока все это происходило, гвардия, прибывшая с бивуака у Ивановского, построилась позади нас. На покатости горы, на которой мы стояли, сидел князь Нешательский; рядом с ним два офицера его войск: один рисовал, другой писал под диктовку маршала. Но временами, вблизи нас, падали ядра. В разных местах города вспыхнули пожары, произведенные нашими ли гранатами, или, умышленно, русскими. Мы получили теперь приказание двинуться к Мстиславльскому форштадту, где расположились позади больших, вышеупомянутых магазинов, и должны были образовать резерв 1-го корпуса. Место наше заняла дивизия Роге. Часов около семи огонь стал ослабевать; мы овладели, по-видимому, всеми подступами к городу; однако, изредка, бой разгорался опять; пушечные выстрелы смешивались с ружейным огнем. Сражение продолжалось, такм образом, до десяти часов. В городе свирепствовали пожары. Pyccкие зажгли свои провиантские магазины. Колосовой и зерновой хлеб, взлетавший с треском, и багровым пламенем освещавший черные облака дыма, потом постепенно бледневший и пеплом падавший на землю — вся эта картина напоминала извержение огнедышащей горы. На левом фланге также вспыхнул сильный пожар: загорались сараи, подожженные русскими; наконец и на правом фланге показался огонь: русские гранаты зажгли большой навес для склада кирпичей, куда, были снесены тяжелораненые. При быстром развитии пламени, лишь немногие из них были спасены — событие ужасное, отодвинутое на задний план только другими происшествиями, беспрестанно сменявшими одно другое.

      Войска расположились бивуаком почти на тех самых местах, где стояли главные силы во время боя. Был прекрасный, ясный, нисколько свежий вечер, спустившийся на кровавую работу дня. Часов в десять распространилась по лагерю весть, что русские очистили или готовы очистить город. В час пополуночи это уже было достоверно известно; однако с первыми лучами солнца устремилось множество людей к воротам, которые уже были заняты французскими гренадерами.

      Надобно предполагать, что русские рано начали свое отступление (5). Вывожу это из следующих обстоятельст Два батальона третьего польского полка (предводимые батальонными командирами Рожицким и Куртюшем), совершенно затерялись в бою. Князь Понятовский послал, в десять часов, адъютанта своего, графа Скоржевского, восстановить с ними связь. В темноте, адъютант едва не попался в руки казаков, которые переплыли Днепр для разведки. Преследуемый ими, он наткнулся на пост батальона Рожицкого. Здесь посланник узнал о положении дел и о том, что, еще с наступлением сумерек, слышен был стук колес с противоположного берега реки, и что русские, вероятно, отступают. Известившись в то же время, что поблизости, в церкви, находится французский генерал, адъютант Понятовского отправился к нему. Он нашел здесь штаб-офицера, писавшего под диктовку генерала. Другой генерал лежал на диване и спал; кругом его толпились офицеры. Когда польский адъютант сказал генералу, что его едва не захватили казаки, тот возразить: «ah bah! messieurs les Polonais voient partout des Kosaques!» («А, ба! господам полякам везде мерещатся казаки!») Не желая вступать в препирательство с генералом, офицер передал ему слышанное от Рожникого. Фраицузский генерал сказал опять: «ah bah! croyez-vous qu'ils évacueront la place? ils ne seront pas si bêtes» («А, ба! неужели вы думаете, что они очистят город — они не так просты»). Тогда штаб-офицер, писавший за столом, встал и заметил генералу, что это известие заслуживает внимания и должно быть передано по принадлежности. Разбудили спавшего генерала, который повернулся с неудовольствием, отвечал: «ah! c'est une bêtise! pourguoi nous cederont-ils la place, qui est toute intacte?» («Вздор! зачем они уступят нам город, когда он еще нетронут!»), и опять принялся спать. Адъютант поехал в обратный путь и доложил Понятовскому все, что видел и слышал. «Ну, если эти господа не хотят верить — не наша вина», сказал Понятовский. — Кто был французский генерал, не сам - ли Даву, осталось неизвестным; судя по многочисленной свите, можно думать, что это был он.

      Городские обыватели будто вымерли. Все укрылось в церквах и в подвалах (6). Между тем как некоторые колоны двигались к Днепру, другие получили приказание тушить пожар. Разливаясь быстро, пламя превратило множество домов и целые улицы в груды развалин, из которых стремительно взвивались столбы огня и дыма.

      Гвардия тотчас же вступила в город; мы простояли на нашей позиции все 19-е (7-е) число. Воспользовавшись отданным приказанием варить пищу, я объехал, с несколькими товарищами, поле сражения во всех направлениях. Сначала мы осмотрели местность, которую, занимал 1-й корпус. Судя по сильному огню, продолжавшемуся здесь, много часов сряду, мы ожидали найти гораздо большее количество убитых. Например, начиная от горы, которую мы занимали, до соляного магазина, лежал только один убитый седьмого полка; в форштадте трупов было, конечно, больше, но число их не могло идти в сравнение с тем, которое мы видели у Салтановки, под Могилевом. И русские убитые попадались, сравнительно, редко. Встречались, правда, лужи крови и, по слухам, целые дома были наполнены трупами, однако все это не стояло ни в какой соразмерности с господствовавшим здесь жестоким огнем. В прикрытом пути — если здесь можно употребить это выражение — лежало, напротив, много убитых; вероятно, раненые добрались сюда и умерли здесь, а может быть батареи, фланкировавшие части постройки, произвели опустошение. Тут находились и французские убитые, до нага раздетые, которых можно было узнать по валявшимся возле них киверам.

      За то на левом фланге, где атаковал корпус Нея было очень много трупов, особенно на местах низменных и в ямах, куда, по естественному влечению, пробирались раненые, или куда переносили их товарищи: тут трупы лежали по три и по четыре рядом или друг на друге. Некоторые были страшно обезображены, и все раздеты до нага. Я уже упоминал об укреплении, стоившем так много крови. В нем было найдено много железных орудий.

      Русские стреляли еще с противоположного берега; застрельщики корпуса Нея также поддерживали живой ружейный огонь. Мимо нас беспрестанно проносили раненых. С городом восстановилось, между тем, сообщение по мосту через упомянутый выше мокрый ров, и мародеры со всеусердьем воспользовались этим обстоятельством: они возвращались, нагруженные всякого рода вещами.

      Под вечер ходили мы к месту расположения 5-го армейского корпуса (польского). И здесь боевое поле было не менее кроваво, как и на левом фланге. Корпус потерял 60 офицеров и 2,000 нижних чинов убитыми и ранеными. Кирпичный сарай, в котором сгорели раненые, представлял ужасающее зрелище; рассказывали множество примеров геройской доблести людей, соперничествовавших в самоотвержении, что немало содействовало увеличению урона. Пальба, от времени до времени весьма сильная, не прекращалась целый день, потому что хотя русские и отступили на московскую дорогу, однако напротив Смоленска постоянно находились большие массы их. Можно было невооруженным глазом ясно рассмотреть расположение и тактическое распределение этих войск.

      Вечером говорили в лагере, что немецкие войска перешли в брод чрез Днепр, овладели частью Московского форштадта и предместными укреплениями, что русские пытались отбить и то и другое, и что это повело к весьма серьезным столкновениям. Сильный ружейный огонь, живо сопровождаемый артиллерийским, действительно гремел оттуда почти целый день и тем подтверждал справедливость рассказов.

      Между убитыми и ранеными, здесь и там лежавшими, обратил на себя наше особенное внимание молодой русский солдат с атлетическими формами. Он был раздет до нага; рана в грудь дала повод предполагать его в числе убитых, и потому его отнесли в сторону, к последним; но солдат вдруг приподнялся, проговорил несколько слов и опять упал. Я приказал подложить под несчастного соломы, накрыть его и поручил страдальца нашему человеколюбивому врачу, доктору Гуличу. Солдат прожил до позднего вечера, неоднократно приподнимался, говорил что-то и снова впадал в беспамятство. В одну из минут самосознания, он сказал нам: «Вы добрые люди; но ваш царь должен быть злой, очень злой человек. Что сделал ему наш царь? Чего он хотел от нашей матушки — России?... Восстань, святая Русь, на защиту веры, царя и отечества!...» Кажется, это были его последние слова; вскоре потом я узнал от Гулича, что солдат умер. «Таковы-то все они, русские!» заметил, вечером, бывший свидетелем этой сцены капитан Лихновский, у бивуачного костра — «Боюсь, что наш император затеял опасную игру».

      На другой день, в пять, часов утра, мы вступили в город. Пожар произвел в нем ужасное опустошение. Пробираясь между развалинами, в которых еще везде тлел огонь, мы достигли уцелевшего квартала, перешли по мосту в долину Днепра и расположились в предмостном укреплении и в части форштадта. С тет-де-пона можно было видеть дороги петербургскую и московскую. Они были покрыты войсками. В расстоянии полумили, у Гедеонова, лежащего между обеими дорогами, дрались в восемь часов; сражение отодвинулось потом дальше вправо, к Днепру, и, судя по канонаде, должно было принять весьма упорный характер, особенно под вечер. Наполеона мы видели около пяти часов, когда он возвращался с московской дороги. Он казался мрачным. Приблизившись к войскам, которые восторженно приветствовали его, он пустил лошадь в галоп, как-будто хотел уклониться от приветствий. «Наверное, там идет неладно; ему, по-видимому, стыдно», - заметил капитан нашего полка Смет иронически (7).

      Мы ничего не знали о происходившем; одни говорили о неудачном деле, но этому противоречил постепенно удалявшийся гул канонады, да и император ехал сначала тихим шагом. Нам приказано было, сварив пищу, быть готовыми к выступлению, но выступили мы лишь по прошествии нескольких дней. 20-го августа (8-го) Наполеон въехал в Днепровские ворота и направился к московской дороге. — «Садитесь немедленно на коня», сказал мне полковой командир, «посмотрите, где остановится император, разузнайте как идут дела и возвращайтесь скорее». — Сев на лошадь, я примкнул к императорскому конвою. Мы ехали первое время скоро, но потом попали в длинную вереницу раненых, из которых одни тащились пешком, другие сидели на лошади, третьи лежали в повозках. Многие из них приветствовали императора обычным возгласом «vive l’empereur»; другие проследовали мимо его молча.

      У некоторых повозок Наполеон останавливался и говорил с ранеными. Около полумили за Колоднею, лежали трупы, французы и русские, перемешанные; большею частью они были обнажены и, уже сильно раздутые, представляли отвратительное зрелище. По мере приближения нашего к полю битвы 19-го (7-го) числа, масса убитых возрастала. Дорога шла по Днепру, в который впадали многие ручьи и по берегу которого расстилались обширные луга. Дрались на обоих берегах. Местность имела характер называемой французами terrain accidente (пересеченной) и лишь на некоторых пунктах переходила в ровную. С одного возвышения вдруг открылся вид на равнину, ограниченную резко обозначившимися высотами. На сколько видел глаз, все пространство было завалено трупами, также, большею частью, уже раздетыми. Когда мы приблизились к упомянутым возвышенностям, оказалось, что они образовывали окраину болотистого ручья, который круто поворачивал на запад и по направлению которого мы проехали целую милю. Это был ручей Страгань. Накануне, на берегах его, были жаркие дела, известные под названием дел при Валутиной Горе. На другом берегу ручья, мы видели корпус Нея, который, так храбро дрался здесь. Они стояли между тысячами убитых и умирающих. Мы проследовали туда по плохому мосту. Войска встретили императора одушевленными криками «vive I'empereur!» Я заметил, как тяжело раненые собирались с последними силами, чтобы принять участие в восклицаниях. Один гренадер, перевязывавший себе ногу, сказал проезжавшему мимо Наполеону: «ah, mon empereur, que vous n'étiez pas hier a notre tête—nous aurions écrasé Jes Russes!» («Ах, государь, зачем вы не предводительствовали нами вчера — мы разгромили бы русских!») Зрелище поля сражения было ужасно... Число убитых и изувеченных, русских и французов вместе, было так велико, что некоторые места, заваленные ими, надлежало объезжать, и нигде ни одного трофея — ни одной пушки, ни одного зарядного ящика! Мы владели только полем, в одинаковом количестве покрытым и нашими трупами. Великолепное солнце освещало напоенную кровью землю...

      Наполеон осмотрел войска на самом поле сражения. 127-й полк, впервые бывший здесь в деле, получил орла. Полк стоял в каре; люди были еще черны от порохового дыма и откусывания патронов; у многих ременный прибор был обрызган кровью. Полковой командир и офицеры поместились около императора полукругом. Гвардейский егерь передал орла маршалу Бертье, который, стоя по левую сторону Наполеона, держал этот символ победы в правой руке «Солдаты!» — обратился император к полку — «вот ваш орел! Он будет служить нам точкою соединения (point de raillement) в минуту опасности. Поклянитесь мне никогда не оставлять ни его, ни пути чести; поклянитесь защищать отечество и никогда не доводить Францию до позора». Громкое «nous jurons» («клянемся») было ответом. Затем Наполеон взял орла из рук Бертье и передал его полковому командиру. Тотчас же каре развернулось, фронт был восстановлен, и знаменосец, украшенный орденом офицер, понес орла, при барабанном бое и музыке, к знаменному взводу. Тогда император начал смотр полка. Ордена, производства, аренды, подарки раздавились щедро. Один сержант гренадер был произведен в офицеры. «Faites - moi de suite reconnaître се brave homme-la» («объявите тотчас же о производстве этого молодца»), сказал император. Полковой командир исполнил это по уставу, провозгласив: «по воле его величества, императора и короля, г. N N. производится в подпоручики и вы должны повиноваться ему во всем, что он будет приказывать вам во имя закона. Однако полковник не обнял произведенного сержанта, как то предписывал закон. «Eh bien, colonel, l’accolade, l'accolade!» («Что же, полковник, обнимите, обнимите!»), воскликнул Наполеон несколько вспыльчиво. Полковой командир повиновался. Так переходил император от роты к роте, от батальона к батальону, от полка к полку. Он чувствовал потребность награждать. Один молодой офицер, 72-го полка, если не ошибаюсь; заявил притязание на крест. Наполеон посмотрел на полкового командира. «Государь», отвечал тот, «это его первая кампания: он храбр, усерден к службе, но есть офицеры кампаний эйлауской и ваграмской, еще не получившие ордена; он должен подождать. Император, не сказав ни слова, пошел дальше; Бертье же приостановился и, кажется, дал порядочный нагоняй полковому командиру. Приблизившись к 95-полку, Наполеон потребовал видеть отличившихся. Полковник, вероятно уже приготовившиеся к тому, назвал много имен и, конечно,. начал с офицеров. Едва выступили из них шесть-восемь человек, как император вскричал нетерпеливо: «Comment, colonel, vos soldats sont done des capons!» («Как, полковник, разве ваши солдаты — молокососы»), быстро подошел к батальонам, вывел из рядов унтер - офицеров и солдат и произвел их в следующие чины.

      Солнце, между тем, поднялось высоко, и как продолжения военных действий не предвиделось, то я повернул назад и отправился в лагерь, еще раз взглянув на поле сражения. Дорога к нему лежала, на протяжения одной мили (семи верст), по Днепру, через три небольших притока, и вела, при Соловьеве, через самый Днепр. У третьего притока расстилалось поле — свидетель кровавой борьбы. Валутина Гора, по которой названо сражение, удалена от поля слишком на полтора часа; но и на обоих первых притоках уже происходили жаркие дела. Главный же бой горел у разветвления дорог из Крахотина и Горбуновой. На покатости плато к Смоленску были окопы, построенные, вероятно, еще во время прежних русско-польских войн.

      Все, что я видел, пробудило во мне необыкновенные мысли. В благоговении воина к своему великому вождю высказывается что-то похожее на религию, и те, которые приходят с таким вождем в близкое соприкосновение, кажутся счастливыми избранниками. Офицеры и солдаты, с которыми говорил Наполеон, были именно избранниками; награды, полученная из его рук, перед фронтом, имели особенное, завидное значение, и никто не забывал припомнить это при удобном случай. Я уже говорил, как изувеченные, обреченные на смерть, солдаты собирались с последними силами, чтобы, в последний раз, приветствовать замирающим голосом императора. Преимущество великих умов — делать зависимыми от себя натуры слабые, подчинять их себе; но нигде это преимущество не проявляется сильнее, блистательнее, как в связи солдат со своим предводителем.

      В лагере меня выслушали с большим вниманием, особенно младшие офицеры; только полковой командир назвал рассказанное мною повторением того, что бывало часто, и спросил, почти торопливо, не слыхал ли я чего о корпусе Жюно, или не видал ли его? — «Я видел вдали лишь бивуак этого корпуса», отвечал я. В эту минуту вошел в палатку подполковник Регульский.

      — Слышали - ли вы, господин полковник, какую штуку выкинул Жюно? спросил он полкового командира. — Он пропустил русских: иначе 30,000 человек положили бы оружие. Вся армия в негодовании. Я только что говорил с несколькими офицерами гвардии: они убеждены, что Жюно сделал, себя недостойным имени французского генерала.

      Полковой командир, не особенно любивший своего помощника, выслушал его спокойно и отвечал:

      — Слышал что-то подобное. Во всяком случае, плоды очищения Смоленска, которые я предсказывал вам при самом начале боя, весьма невелики: я не видал ни одного годного орудия между взятыми — одни старые железные пушки; у нас почти нет пленных; повсюду только развалины, пожарища и трупы... Если бы русские хотели отстаивать Смоленск, они наверное начали бы иначе. Вы знаете историю Польши; вам известно, какую цену всегда придавали русские и поляки обладанию этим городом, сколько крови пролито здесь, как большая часть жителей и гарнизона предпочли, в 1611 году, взорваться на воздух, чем сдаться. А сегодня бой за это старинное яблоко раздора между обоими государствами продолжался почти столько же, сколько охота Карла на калмыков, когда он, после сражения при Столочине, обратился к Смоленску... Желаю одного: чтобы безрассудство Жюно не было началом глупостей других.

      В течении дня распространилось известие о сражении, 19-го (7-го) августа, при Валутиной Горе, Это известие произвело чрезвычайно дурное впечатление. Никто не думал, чтобы русские, тотчас после потери Смоленска, решились сопротивляться; говорили, будто Даву не поддержал Нея, будто, Жюно получил приказание переправиться чрез Днепр у Прудищева и атаковать русских в тыл, между тем как Ней должен был удерживать их с фронта, и будто он не исполнил приказания... Во весе этом видели недостаток связи, единства, и выводили отсюда всякого рода последствия. Рассказывали, по этому случаю, множество историй, например, будто Жюно пытался оправдать себя преждевременною атакою Нея, а Наполеон отвечал: «Ней дрался как француз; вы же невозвратно потеряли лучший день вашей жизни». Иные обвинили даже Жюно в трусости, а многочисленные, приверженцы маршала оправдывали его припадком умопомешательства. Подполковник Регульский заметил по этому последнему поводу, что уже под Сарагосою Жюно обнаруживал признаки помрачения ума. Это было справедливо. Приказание императора, чтобы корпус Жюно бивуакировал все время, до выступления, по близости поля битвы, считали немилостью.

      Московское предместье, оставленное жителями, было, между тем, разграблено дочиста (8). Заботливая администрация могла бы извлечь пользу из оставшихся здесь запасов: повсюду лежали превосходно выделанные кожи, много железной и медной посуды, которая пригодилась бы для лазаретов. Все лагери, по близости города, были переполнены ею; попало сюда немалое количество и русских ассигнаций. «Это русские бумажные деньги!» говорили солдаты: «Они ничего не стоят», и бросали их в огонь. Я очень хорошо помню, как целый сундук с разноцветными бумажками сгорел на костре. Вероятно ассигнации были уложены русскими, но забыты второпях. В то время, бумажные деньги казались нашим солдатам чем-то непонятным. Некоторые офицеры из русско - польских губерний взяли себе на память несколько новых ассигнаций, тогда как многотысячные ценности пропали понапрасну.

      21-го (9-го) Наполеон смотрел корпус князя Понятовского и осыпал его наградами: пожаловано было восемьдесят шесть крестов Почетного Легиона, кроме многих офицерских крестов, объявлено большое производство, розданы подарки. Остряки назвали этот день «днем оправдания» Наполеона. Чтобы понять это выражение, должен я пояснить следующее. Князь Понятовский, как рассказывали, накануне атаки Смоленска отправился со своим штабом в императорскую главную квартиру, в Ивановское, для того - ли, чтобы представиться императору, получить ближайшие приказания на следующий день, или для того, чтобы загладите дурное впечатление, вызванное прежними жалобами князя на недостаток денег, продовольствия и проч., и его участием в ошибках Жерома (короля Вестфальского). Обо всем этом Наполеон отозвался тогда очень резко, и письмо из Вильны, от 9-го июля, попав в нескромные руки, сделалось общеизвестным. Оно было следующего содержания: «Mon cousin! Répondez au prince Poniatowski que vous avez mis sa lettre sous les yeux de l’empereur, que S. M. a été très mécontente de savoir qu'il parle de solde, de pain, lorsqu’il s'agit de poursuivre l'ennemi; que S. M. a été d'autant plus surprise, qu'il est seul de son cote avec peu de monde, et que lorsque les gardes de l'empereur, qui sont venus a Wilna a marches forces de Paris, аu lieu d'avoir demi-ration, manquent de pain, n'ont que de la viande et ne murmurent point. L'empereur n'a pu voir qu'avec peine que les Polonais soient assez mauvais soldats, etaient assez mauvais esprits pour relever de pareilles privations, et que S. M. espère, qu'elle n'entendra plus parler de cela». («Любезный кузен! Отвечайте князю Понятовскому, что вы докладывали его письмо императору, и что Е.В. был очень недоволен толками его о жаловании, о хлебе, когда дело идет о преследовании неприятеля; Е. В. был удивлен тем более, что только он один и жалуется, и что императорская гвардия, прибывшая форсированными маршами в Вильну из Парижа, не только не получала полурационов, но не имела хлеба, питалась одним мясом и не роптала, императору очень неприятно было видеть, что поляки на столько плохие солдаты и на столько слабодушны, что находятся в зависимости от подобных обстоятельств. Е. В. надеется не слыхать более разговоров об этом»).

      Князь Понятовский, сопровождаемый генералом Фишером, начальником своего штаба, многими генералами и своими адъютантами, нашел императора у бивуачного огня. После довольно ласкового приема, Наполеон спросил о списочном и наличном составе корпуса (effective et present sous les armes), и когда, по причине лишений, маршей и тягостей войны, оказалась значительная разница, Наполеон, обратясь к генералу Фишеру, спросил запальчиво:

— Mais f… ou avez vous laisse votre monde?  («Куда же вы девали ваших людей?»).

— Sire, le manque de vivres, les fatigues, les,... («Государь, недостаток в продовольствии, труды...»), отвечал начальник штаба.

— Bah!... остановил его Наполеон; vous me chantez toujours la même antienne! Pourquoi les autres corps n'ont ils pas laisse la moitie de leur monde en route? Mais je sais bien, d'ou cela vient: vous tous n'étés bons qu'avec vos p... a Varsovie». («Вот еще! вы все поете мне старую песню! Отчего же другие корпуса не оставили на дороге половины своих людей? Но я знаю причину: все вы хороши только с вашими б…, в Варшаве...»).

      Другие утверждали, что император сказал: «qu'avec vos danseuses» («с вашими танцовщицами»).

      Вслед затем собрание было распущено.

      Сцена эта не могла не произвести тяжелого впечатления на князя Понятовского, как на человека, искренно преданного Наполеону и утонченно - образованного; говорят, будто он вышел из себя, едва овладел собою и уже намеревался оставить армию.

      После того как, вследствие упомянутого смотра, состоялось как бы примирение, Понятовский, вместе с Даву, опять отправился к Наполеону. Он объяснил, что корпус, им предводимый, теряется в большой армии, играет ничтожную роль, но что он мог бы принести существенную пользу, если бы получил разрешение двинуться на Киев. Там—говорил Понятовский — изобилие в продовольствии, население ждет его (?); там можно сформировать новые войска, особенно много легкой кавалерии; там слабая сторона России, с трудом подавляющей восстания в крае, (?), с которым он, Понятовский, давно находится в сношениях. Когда Наполеон отвергнул этот план, князь стал просить еще убедительнее, упомянул о своих связях в тех местностях и, наконец, будто бы на коленях умолял императора о дозволении идти туда. Это чрезвычайно раздражило Наполеона. По достоверным известиям, император гневно отвернулся от князя и объявил, что прикажет его расстрелять, если он осмелится самовольно предпринять движение к Киеву.

      22-го (10-го) августа о происшествии говорили в частных кружках. Впоследствии и польские историки упоминали о нем, и еще недавно оно подтверждено вновь. Обстоятельство это послужило поводом к различным рассуждениям на самом месте действия, в виду еще дымившихся развалин Смоленска. Уже два раза русская армия ускользала от Наполеона, благодаря неумелости его главных военачальников, и кто поручится, что они в третий раз будут дальновиднее? Но что же будет, если русские станут продолжать отступление, дотянут его до зимы, а мы, без магазинов, на сотни миль удаленные от нашего базиса, среди населения, ожесточенного неистовствами армии, подвергнемся нападениям противника?... Подобные рассуждения повторялись во многих кружках. Могу сказать утвердительно, что вера  в непогрешимость Наполеона была сильно потрясена под Смоленском.

      Того же числа император делал смотр гвардии и нашей дивизии на прекрасной площади перед архиерейским домом. Нас он осматривал подробнее, нежели старую гвардию, остался очень доволен и объявил многие производства на вакансии, очистившиеся после тех офицеров, которые были отправлены во вновь формировавшиеся полки. Полковой командир громко вызвал назначенных к производству. Я находился между ними. Проходя по нашему ряду (нас было четырнадцать человек), император приблизился ко мне, остановился, посмотрел на меня, ухватился за пуговицу моего мундира, повернул меня и сказал: «Celui-ci devait être déjà nomme capitaine a Paris — faites le nommer capitaine adjutant-major». («Его следовало произвести в капитаны еще в Париже — назначьте ого капитаном adjutant-major»). С этим назначением соединялось право на штаб-офицерский чин через полтора года; но через полтора года я лежал тяжело раненым на поле сражения и был взят в плен.

      — Объявите о производстве их, продолжал император, и, когда это было исполнено полковым командиром, пошел по фронту. Увидев сержанта с орденом и тремя шевронами за двадцатилетнюю службу, он спросил: — «Почему этот сержант не офицер?» — «Государь, он не умеет ни читать, ни писать».—«Все равно; безграмотные, которыми так пренебрегают, бывают часто лучшими офицерами. Пусть он будет орлоносцем (porte-aigle) и подпоручиком в гренадерах! Я уверен, что он был не из последних на приступах Сарагосы». — Поручик третьей роты, Новаковский, принес императору жалобу на непроизводство его в капитаны, тогда как младшие его офицеры были произведены. «По какой причине?» спросил Наполеон. — «Ваше величество», отвечал. полковой командир, «он сделал только одну кампанию в Испании, а произведенные постоянно находились при полку». — Не сказав ни слова, император пошел дальше; но Бертье записал имя офицера. Вскоре потом Новаковский был назначен ;капитаном (ротным командиром) во вновь формируемый полк.

      После нас император смотрел старую гвардию. Тут я впервые имел случай разглядеть ее на досуге. Видал я более красивые войска, но невозможно было вообразить себе солдат более внушительно - величавой наружности. Голландская гвардия, включенная в состав императорской, имела безусловно красивых людей: это были истинные молодые красавцы, великолепно костюмированные; но им не доставало воинственной осанки старых французских гвардейцев. В старую гвардию имели право поступать лишь те, которые прослужили десять лет, сделали четыре кампании или получили две раны, и потому морщинистый, суровые, строгие физиономии солдат казались грозными. Могу сравнить старую наполеоновскую гвардию только с русскою гвардией, с тою однако разницею, что и офицеры французской гвардии были все люди зрелых лет, так как у них офицерские места не принадлежали к числу тех, которые, по выражению Салюстия, дворянство inter se per manus tradebat. (9)

      Различные оттенки в самой гвардии, вольтижеры, егеря и проч., были превосходным средством награждать и таких людей, которым природа отказала в большом росте.

      День моего производства в капитаны был, однако, и днем моего огорчения: я лишился в этот день моего полкового командира Хлузовича; такого военного человека, каких мне редко приходилось встречать на моем долгом жизненном пути. Образованный, быть может и ученый, многосторонне опытный, кроткий в обращении, но строгий по службе, он имел на полк влияние еще долго после него сохранявшееся. Только однажды был я свидетелем его запальчивости, но и ту он загладил так, что выказал себя истинно честным человеком. Когда войска подходили к Смоленску, мы расположились бивуаком у самой почтовой дороги. Мы уже устроились в нашем лагере; палатка полковника была поставлена и он уселся за походный столик бриться, что делал непременно каждый день. У входа в палатку стоял умывальный прибор с водою. Вдруг в палатку вбежал белый пудель и бросился на воду. Прежде чем полковник или я, сидевший на чемодане; успели выгнать собаку, вошел к нам, украшенный крестом, гренадер старой гвардии, в походной амуниции, накинул веревку на шею своего пуделя и, сказав «pardon, messieurs», нечаянно опрокинул кувшин с водою — статью здесь весьма редкую — в ту минуту, когда хотел увести собаку. — «A-t-on jamais vu un insolent comme ca!» (выдана ли такая наглость) вскричал вне себя полковник, кинулся, с бритвою в руке, на гренадера и не особенно вежливо выпроводил его из палатки. Мы думали, что дело тем и кончится; но вечером явился штаб-офицер гвардии с гренадером, и, притом, оба в полной форме. «Господин полковник», начал француз: «вы тяжко оскорбили сегодня честного человека, пользующегося уважением всего полка. Я пришел от имени маршала Бертье уладить такое неприятное дело, и твердо уверен, что для этого достаточно самого легкого намека...» Полковник, ни на одно мгновение не смутившийся, отвечал:—«Не отрицаю, что сегодня утром я позволил себе выйти из себя, но тотчас же раскаялся, и тогда же поправил бы свою вину, если бы гренадер не ушел. Радуюсь сердечно, что избавлен необходимости отыскивать его в лагере и сознаться ему в моей вспыльчивости. Не правда ли, гренадер, ведь вы на меня не сердитесь? (vous ne me voulez pas mal pour cela), и подал ему руку, которую тот пожал от души, прибавив, qu'il avait recu la plus belle reparation du monde («что он удовлетворен наилучшим образом»). Когда гренадер вышел, гвардейский полковник остался в палатке и, как бы извиняясь, заметил, что вмешался в дело единственно для предотвращения тех неприятных последствий, которые слишком часто случаются от подобного рода столкновений между полками, благодаря запальчивости (caractere bouillant) французов. Мой полковой командир ни слова не сказал о случившемся: очевидно, происшествие было для него неприятно.

      Полковник Хлузович был переведен во второй легко-конный гвардейский полк, следовательно перемещен из пехоты в кавалерию; командиром же нашего полка назначили полковника Канопку, прославившегося кавалерийскою атакою при Альбуэре. Оба они были литвины.

      В этот же день наш бывший полковой командир давал генералу Винкентию Красинскому, многим другим чинам легко - коной гвардии и полякам штаба Бертье торжественный обед. Пили со всеусердием: провозглашали тосты за польское королевство от Варты до Днепра, щедрою рукою распределяли места, губернаторские, дивизии, бригады и полки; но, вместе с тем, дельно рассуждали и о тогдашнем положении армии. По общему мнению, следовало остановиться на Днепре, усилить укрепленные пункты по этой реке и на Двине, организовать Литву, держать в сборе действующую армию в больших лагерях и послать все польские войска на Волынь и в Малороссию. Сами русские считали тогда, и впоследствии, эти губернии ахиллесовой пятой своего исполинского царства. «Пусть только позволят князю двинуться туда» — говорили поляки — «и он найдет мечь, которым некогда польский герой рубил ворота Киева». Вообще, в польских кружках лучше понимали положение дел, чем во французской главной квартире. Если бы Налолеон созвал к себе опытных польских военачальников, основательно обсудил бы с ними дело, то стал бы смотреть на него иначе, отрешился бы исключительно от французской иди, точнее, наполеоновской точки зрения. В кампании 1812 года он был чем-то вроде Карла XII, потому что, подобно шведскому королю, гнался за тенью, за призраком, с тою только разницею, что выбрал другое направление, которое, однако, тоже было ложное. Начиная со Смоленска, стали вздыматься волны, долженствовавшие поглотить его...

      Из нашего предмостного укрепления я предпринимал неоднократные поездки в Смоленск. В то время, когда Наполеон имел здесь свою главную квартиру, случались частые пожары, и один из них, за день до нашего выступления, уничтожил целую массу домов. Огюстен Коленкур, бывший губернатором или комендантом города, получил, говорили, по этому случаю жестокий нагоняй. Впоследствии, когда Коленкур пал при Бородино, иные уверяли, будто он искал смерти именно от огорчения.

      23-го (11-го) августа мы получили приказание готовиться к дальнейшему походу. В этот день я имел случай видеть у одного инженерного офицера, занимавшегося съемкою Смоленска, план города или, точнее, часть его, по направлению к крепости. Работа была распределена между четырьмя офицерами, из которых один, с несколькими помощниками, снимал только укрепления. Из выпавшей на его долю части съемки можно было усмотреть, что добрая половина квартала не существовала. Что первоначальные пожары были произведены нашими гранатами, это не подлежит сомнению; я упоминал также, что русские, отступая, зажгли магазины, и что отсюда огонь распространился на другие кварталы города; но пожары, повторявшиеся с 18-го (6-го) по 23-е (11-е) число, происходили, несомненно от небрежности солдат большой армии.

 

 

(1) После соединения наших армий, князь Багратион послал (4-го августа) дивизию генерала Неверовского (до 6,000 человек), усиленную Харьковским драгунским полком и тремя казачьими полками, с двенадцатью батарейными орудиями и небольшою частью Смоленского ополчения, занять город Красный и поддерживать казачьи партии, наблюдавшие дороги в Оршу и в Могилев. Когда неприятельская армия двигалась по левому берегу Днепра, наши соединенные apмии, по прежнему, находились на правой стороне реки. Сначала войска Неверовского были расположены впереди Красного, по дороги в Ляды, но потом, когда казаки, стоявшие в Лядах, донесли о наступлении огромных неприятельских сил по большой дороге, Неверовский отступил за город, оставив в Красном один, батальон 49-го егерского полка, с двумя орудиями, а сам переправился чрез дефиле, образуемое плотиною, и расположился с остальными войсками за глубоким оврагом.

(2) Когда Мюрат, с кавалерийскими корпусами Груши, Нансути и Монбрена, в числе пятнадцати тысяч всадников, показался перед Красным в три часа пополудни, последуемый частью пехоты корпуса Нея (до 7,000 человек). Неверовский построил свои полки, за оврагом в боевой порядок, поставил десять орудий на левом фланге и прикрыл их харьковскими драгунами. Егерский же 50-й полк, с двумя конными орудиями, он отправил по дороге к Смоленску, за пятнадцать верст, назад, в виде репли. Приказав занять там переправу на небольшой реке. Часть мюратовой кавалерии обошла позицию Неверовского с левого фланга. Наши драгуны, бросившиеся в атаку, были опрокинуты, оставили поле сражения и неприятель захватил пять орудий из десяти. (В самом городе французы взяли два орудия). Неверовскому не оставалось ничего более, как отступать к Смоленску: с фронта он имел против себя пехотные колоны Нея в тыл его дивизии двигались массы резервной кавалерии Мюрата. Построив свои полки в густые колоны, мужественный генерал напомнил солдатам, как они должны были действовать. При каждом налете неприятельской кавалерии, он останавливал свою пехоту; по знаку его раздавалась тревога за нею следовал, густою дробью, батальный огонь, и все усилия французов прорезать сплоченную массу оставались тщетными. Только однажды, у входа в селение, где прерывалась преграда, образуемая рвами и березовыми аллеями, неприятелю удалось захватить угол нашей колоны. К вечеру Невровский достиг деревни Корытни, впереди которой стояли, за речкою, наши орудия, под прикрытием одного батальона. Здесь прекратилось преследование. У Неверовского выбыло из строя до полторы тысячи человек, в том числе: восемь сот пленных, французы потеряли, убитыми и ранеными, до пяти сот человек.

(3) Это сомкнутое земляное укрепление, или кронверк, известно под названием «королевского бастиона».

(4) Рассказ герцога Евгения Виртембергского о сражении под Смоленском основано вовсе не на ошибке, как думает Брандт, а на неопровержимый факт. Дело были так. 5-го августа, в пять часов пополудни, когда Наполеон приказал маршалу Даву штурмовать город, французы смело бросились на приступ и едва не овладели Малаховскими воротами, но в это самое время подоспел на помощь Дохтурову принц Евгений. Во время отчаянной обороны Смоленских предместий, он находился при Барклае-де-Толли, убедить его послать в город 4-ю свою дивизию и сам вызвался ехать туда, что бы лично удостовериться в положении дела. Достигнув Малаховских ворот, принц нашел там Дохтурова под жесточайшим градом снарядов, сыпавшихся на город. Коновницын, действовавший там же, выразил безнадежность удержаться в город. Поспешив навстречу своей дивизии, принц Евгений тотчас же отрядил полки Тобольский и Волынский к предместью Раченки, где они должны были, вместе с гвардейскими егерями, стоявшими в резерве левого крыла, и с войсками 12-й и 27-й дивизий, удерживать Понятовского. Полки же Кременчугский и Минский были посланы на правый фланг нашей позиции в помощь 24-й дивизии. Сам принц Евгений, с 4-м егерским полком, и Коновницын, с частью своей дивизии, бросились на неприятельские войска, приступавшие к Малаховским воротам и опрокинули их, затем принц устремился, со своими егерями, из Малаховских ворот, в прикрытый путь, занятый французами; первые ряды его колонны пали под пулями густой неприятельской цепи, но это не остановило принца и его храбрых егерей: батальон майора Гейдекена, находившийся в голове полка, штыками выбили неприятеля из прикрытого пути. Многократные атаки поляков в Рачени, на левом крыле, также были отбиты Неверовским и графом Кутайсовым. Здесь поляки, в иступлении, подбегали к самым стенам, даже врываясь в ворота небольшими частями, от пятнадцати до двадцати человек, возглашая: «да здравствует отчизна!», и, падали под штыками или пулями наших. Предводивший ими генерал Грабовский был заколот гренадером Тобольского пехотного полка.

(5) Войска Дохтурова, сражавшиеся в городе, выступили за два часа до рассвета.

(6) Смоляне, за несколько дней до 5-го августа успокоенные известием, что Барклай-де-Толли намерен защищать Смоленск до последней крайности, равно и соединением обеих русских армий, зная при том о их наступательном движении считали себя безопасными. Удалились лишь немногие из жителей во время обороны предместий Раевским; все другие не оставляли жилищ своих и только, во время штурма искали спасения преимущественно в храмах Божьих, где, несмотря на все ужасы штурма, совершалось всенощное бдение накануне праздника Преображения Господня.

(7) Дела при Гедеонове (в полуторе верст от кряйних домов Петербургского предместья), при Валутиной Горе (на речке Колодне) и при Лубине (на речке Страгани) были жаркие, а при Лубине (или у Валутиной Горы) столкновение было даже весьма кровопролитное: французы потеряли (считая урон и при Гедеонове) 8,786 человек выбывшими из фронта; наш урон простирался до 5,000 человек. Этим объясняется мрачное настроение духа Наполеона, неожидавшего, конечно, что бы pyccкие, очистив Смоленск, оказали такое упорное сопротивление.

(8) Грабежом, разбоем и всякого рода насилиями над жителями Смоленска отличились в особенности поляки Понятовского. Отчего же автор, указывая на грабежи французов во время кампании 1812 года, не упоминает о неистовствах поляков в Смоленске?

(9) Считало своею исключительною принадлежностью.

 

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!