kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 4.

Движение через поле сражения при Bлутиной Горе к Дорогобужу, Семлеву, Вязьме, Гжатску — Сосредоточение армии —Дело у Шевардинского редута — Сражение при Можайске — Бивуак на поле бородинской битвы — Выступление к Москве

 

      Мы выступили из Смоленска 24-го (12-го) августа рано утром. День был теплый и мы двигались, уже в сильную жару, чрез поле сражения при Валутиной Горе. Трупы лежали еще не погребенными и представляли страшное зрелище — «Вот посмотрите, мой юный друг: всех нас ожидает такая же участь», сказал мне старый капитан Разовский ломаным французскими языком, которым он говорил лишь тогда, когда хотел, чтобы солдаты не понимали о чем идет речь. Я сообщил эту перспективу приятелю моему Жоравскому; молодой человек не вымолвил ни слова, но когда теплый. ветерок стал обдавать; нас трупным запахом и мы должны были пробираться между многочисленными теламие он не выдержал и воскликнул:

Quels traits me presentеnt vos faits, Jmpifcoyables eonquerants!... (1)

      Замечательною являлась здесь несоразмерность убитых между французами и русскими, последних можно было узнать по гладко - выстреженным головам. Очень вероятно, что причиною тому были и лучшее огнестрельное оружие французов, и более правильное употребление войск. Мнение, будто французы всегда хоронили своих убитых — чистая выдумка. До такой степени они не доводили своей нежности. Тоже наблюдение сделал я у Салтановки и под Смоленском.

      В первый день выступления мы бивуакировали на пустынной местности, в 24 верстах от Смоленска. Такой же бивуак был в на другой день, в 42 верстах от этого города. Находились мы в довольно значительном отдалении от гвардии, прикрывая, по видимому, ее левый фланг; ночью два раза становились в ружье по причине появлений казаков; однако, патрули, ездившие далеко, не открыли ничего. Впрочем опытные солдаты, и даже офицеры, утверждали, что слышали движение довольно большой массы кавалерии. Через уцелевший, но покинутый жителями Дорогобуж мы прошли не останавливаясь и расположились лагерем в тридцати верстах от него, в лесу, из-за которого выказывались колокольни и купола монастыря. По недостатку воды, люди не могли сварить себе пищи и удовольствовались поджаренным на угольях мясом; все, однако, были довольны, потому что канонада, гремевшая в этот день, поддерживала надежду на решительное сражение.

      28-го (16-го), в девять часов утра, выступили мы далее среди такой густой пыли, что едва могли дышать. На расстоянии тридцати или сорока шагов нельзя было видеть даже толстых берез, окаймлявших дорогу; вдобавок мы очень нуждались в воде, и потому вдвойне страдали от жары. Около четырех часов пополудни подошли к Семлеву и расположились у небольшой реки, окруженной трупами убитых лошадей; местами лежали и человеческие тела. Бой, здесь происходивший, стоил, по-видимому, нескольких сотен жертв (2). Вода в речке была грязная и дурного качества: солдаты отвели ее в ямы, быстро вырытые на песчаном берегу, и в них очистили, негодную к употреблению воду.

      Ни в чисто военных, ни в военно исторических книгах нигде не упоминается о пыли, как о тягости, сопровождающей войско на походе. Если бы мне предоставили выбор между, шестью - восемью градусами холода без ветра, я предпочел бы холод для всякого рода военных действий, даже для бивуака, той пыли, какая сопутствовала нам с самого выхода нашего из Смоленска. Если прибавить к этому почти постоянный недостаток в воде, чрезвычайно скудную пищу, состоявшую из каши, иногда из мяса от изнуренного скота, то можно иметь приблизительное понятие о наших страданиях. Хлеб был редкостью и заменялся распаренною рожью. Все, что мы вытерпели при осаде Сарагосы, во время наших переходов по солончаковым степям Арагона, на спаленных солнцем возвышенностях Арагона, все это нашли мы здесь в совокупности.

      29-го (17-го) августа вступили мы в Вязьму, расположились бивуаком в нескольких верстах от города и простояли здесь все 30-е (18-е) число. Город лежит на небольшой возвышенности; но с юго-западной стороны, на расстоянии пушечного выстрела, над ним господствует горный хребет, который вдали ограничивается лесом. Северный берег выше южного. Русские остановились к северу от города, встретили французов живою канонадою и только после довольно продолжительного дела продолжали свое отступление (3). Уходя, они зажгли магазины. Огонь скоро перекинулся в город, я хотя из авангарда немедленно были высланы люди для тушения пожара, однако большая часть Вязьмы выгорела. Впоследствии французы воспользовались уцелевшими домами для своей обороны. С трудом пробирались мы через дымившиеся пожарища, впрочем шли, по возможности, торопливо, потому что, по общему мнению, здесь надлежало произойти сражению.

      И на марше из Вязьмы мы жестоко страдали от жары и пыли, вредоносно действовавшей в особенности на глаза. Француз, найдя кусочки стекла тотчас же мастерил из него очки-консервы, то есть обертывал два стеклышка кожею или холстиною и прикрепляли к глазам. Другие завязывали себе голову носовым платком, оставляя открытого пространства лишь на столько, что бы можно было видеть и дышать, а кивер несли в руках; многие срывали с деревьев листья, охлаждали ими лоб и освежали дыхание. Уже в это время армия представляла вовсе ненарядный вид; но свежий ветерок, небольшой дождь изглаживай следы маскарада и вводили все в обычную колею. Достижение Вязьмы не произвело никакой перемены в продовольствии. Наши солдаты еще прежде пробовали есть конину; теперь конское мясо стало входить в большее употребление, так как русские угоняли скот далеко от дороги. Соли у нас часто не было: люди распускали в воде порох своих патронов, чтобы хотя таким невкусным раствором приправить свою убогую пищу.

      Хорошо обработанные огороды вокруг Вязьмы доставили нам кое-какие овощи, и счастливый обладатель соли мог, в первый раз по выступлении из Смоленска, приготовить себе сносный обед. Голод и лишения уже довели людей до того, что они приносили в лагерь и варили все то, что проходившие прежде их бросали как вещь негодную.

      31-го (19-го) августа продолжали мы, при прежних условиях, марш к Федоровскому. Из авангарда неоднократно слышалась канонада. Да другой день расположились лагерем недалеко от Царева-Займища. Поляки, с нетерпением ожидали достижения этого места, игравшего в истории их войн столь памятную роль. По близости, знаменитый Жолквский разбил, 4-го июля 1610 года, русско-шведское войско, предводимое де-ла-Гарди, быстро подступил к Москве и здесь, при содействии одной партии, низложил, 24-го июля, царя, взял его в плен и провозгласил молодого Владислава царем московским. 27—го августа вступил он в саму Москву и принял депутатов, избравших польского королевича. Имена потомков, служивших под знаменем Жолковского, все красовались теперь в наполеоновской армии, и некоторые из них занимали даже высокие должности. Неудивительно, что поляки воодушевились воспоминанием об этом времени. И тогда польские дружины двигались по той же дороге, по которой мы следовали. Король Сигизмунд осадил Смоленск. На помощь осажденному городу выступила сильная рать, передовые войска которой, в числе 10,000 человек заняли Царевские дифилеи, немедленно укрепили их и разбили высланный против них отряд. Вследствие этого, король поручил начальство отважному Жолковскому; тот, окружив Царево земляными верками, и оставив лишь наблюдательный отряд, сам выступил форсированным маршем против главной русской рати, напал на нее врасплох, нанес ей урон в 12,000 убитыми и многими пленными и обратил ее в бегство (4).

      К сожалению, польскому корпусу наполеоновской армии не суждено было занять Царево-Займище, они прикрывали правый фланг главной армии, находившейся в нескольких милях вправо.

      У нас сначала думали, что русские на этой крепкой позиции, но они продолжали свое отступление, и мы, в свою очередь поспешно следовали за ними. (5)

      3-го сентября (22 - го августа) достигли мы Гжатска, окруженного со всех сторон огородами. Вообще страна от Вязьмы, до Гжатска представляла совершенно другой характер, нежели край, пройденный нами от Минска до Смоленска и далее. В песчаной и болотистой Литве, за исключением берегов Вилин, лишь изредка попадаются местности, которые можно назвать холмистыми, а здесь холмы, луга, сады и поля сменяют друг друга и приятно успокаивают глаз. Все это, вместе с несколькими холодноватыми днями освежило нас.

      Первое сопротивление, обнаруженное русскими, известие о прибытии нового главнокомандующего, «fuyant d’Austerlitz» (6), как прозвали французы старого Кутузова, сами распоряжения, сделанные начальством, заставляли предвидеть и надеятся, что наконец последует решительный удар. В третий раз армия была здесь в сборе, того чего она вовсе не достигла под Витебском, а под Смоленском лишь отчасти, надеялись достигнуть здесь (7). Войска получили приказание запастись продовольствием, патроны были пополнены, генералы проводили смотры и вели счеты готовых к бою. Уцелевшие люди приободрились, стояли под ружьем такими свежими, такими опрятными, как будто только что выступили. Мы хорошо были снабжены обувью, мундиры и панталоны были как новые, только шинели крепко поизносились Воспользовавшись большим кирпичным сараем и обширными к нему пристройками, мы в первый раз, в этот поход, спали под кровлею; дождь, раза два случавшийся в эти дни, охладил воздух, разогнал наше мрачное настроение, а близость к воде позволила нам очиститься и обмыться от пыли.

      4-го сентября (23-го августа), в пять часов утра, оставили мы нашу лагерную стоянку. Мы следовали за 1-м корпусом. Пехота его находилась в хорошем состоянии; кавалерия же и артиллерия не представляли удовлетворительного вида; особенно жалки были лошади. Офицеры, имевшие случай видеть кавалеристские корпуса, расположенные за милю впереди, сказывали, что там лошади были еще хуже и что только немецкие и польские полки казались порядочными. Между тем как 4-й и 5-й корпуса — итальянцы и поляки — прикрывали левый и правый фланги в расстоянии нескольких часов, 1-й и 3-й корпуса, гвардия и резервная артиллерия двигались по прямой дороге. Наша дивизия следовала поодаль за 3-м корпусом и поддерживала сообщение между им и гвардией. После многократных остановок, отчасти по причине исправления мостов, разрушенных русскими, отчасти от выбоин на дороге, размытых дождем, добрались мы довольно поздно до Гридневой и, по ту сторону деревни, расположились бивуаком в густом лесу.

      5-го сентября (24-го августа) дивизия наша выступила одновременно с 3-м и 1-м корпусами, и, по прежнему, поддерживала связь последнего корпуса с гвардией. За гвардией шел теперь 8-й корпус, притянутый форсированными маршами. В этот день силы были еще более сосредоточены, чем накануне, армия образовывала собственно только две большие колонны. И 3-й корпус сблизился с 1-м так, что оба находились в тактической между собой связи. Едва отошли мы на несколько верст от нашего бивуака, как услыхали гул канонады. Мало-по-малу она усилилась, русские, упорные нежели обыкновенно защищали подступы к Колоцкому Монастырю, лежавшему в трех часах от Гриднева, на Можайской дороге (8).

      Армия стала размыкаться и двигалась шире, все было готово к бою. По временам слышался ружейный огонь, сопровождаемый канонадою. Бывали моменты, когда с некоторых отдельных возвышенностей можно было рассмотреть, довольно отчетливо, всю армию, подвигавшуюся вперед разнообразными извилинами. Влево, недалеко, виден был 4-й корпус, но тучи казаков и многочисленные массы кавалерии еще закрывали русскую пехоту. Позади нас, вдали, шли войска, войсковые принадлежности и обозы.

      Пассивное самоотвержение, вызванное продолжительным походом и отсутствием самых обыкновенных жизненных потребностей, сменились, по видимому, боевою отвагою, с приближением решительного сражения. Когда солдаты удостоверились, что видят перед собою противника, готового встретить их, воздух огласился радостными криками, больные забыли свои недуги, даже слабосильные оживились и спешили к своим полкам.

      Довольно пересеченная местность затрудняла наступление. Густой лес разделял, на несколько минут, авангарды обеих армий. Наш авангард скорым шагом прошел лес, вместе с ним, и непосредственно за ним, появилась на поле сражения и кавалерия. С возвышенных мест виднелись длинные линии пехоты и конницы, со всех сторон гремели пушечные выстрелы. Князь Понятовский подвинулся со своим корпусом дальше вправо. Дивизия Князевича заняла крайний правый фланг и, под покровительством сильной артиллерии, проникла на старую московскую дорогу, в лесе перед этим флангом 1-й корпус вошел в тактическую связь с 5-м, Ней поддерживал сообщение с 4-м. С пригорка, у деревни Валуево, видна была, вправо от дороги, в не слишком большом расстоянии, укрепленная высота, а позади ее, длинными рядами стояла русская армия. Лишь только войска достигли этого пункта, снова раздались громкие радостные восклицания. Впереди гром канонады усиливался. Спустившись в луговую долину, мы увидели Наполеона, ехавшего с левого фланга. Он был здесь не один, как под Смоленском, впереди его галопировал офицер, сопровождаемый многими гвардейскими егерями, и очень искусно выбиравший пункты, с которых император смотрел на неприятельскую армию и которые, вслед за тем, были окружаемы егерями и польскими уланами. В иных местах делались, по-видимому, приготовления к переправе через речку, хотя почти везде ее можно было перейти в брод. Между двумя деревнями (Алексинки и Фоминки), почти посредине, следовали мы, поодаль, по направлению луговой долины, иногда приостанавливаясь, между тем как вправо от нас дрались жарко, а слева гудели пушечные выстрелы. Дело в лесу, куда вступил Понятовский, не было, по-видимому, упорным: оно ограничивалось более ружейным огнем и продолжалось часов до восьми, но гораздо жарче был бой возле укрепленной высоты, которую мы видели еще из Валуева и которую называли Шевардинским редутом. Здесь гремела жестокая канонада, перемешиваясь с сильным ружейным огнем, ветер доносил до нас крики, однако к вечеру, часов около шести, выстрелы смолкли и здесь, и огонь поддерживался лишь изредка (9).

      В стороне, не очень далеко, стоял Наполеон, обратясь спиною к большому костру. Он был, по обыкновению, в своем сером сюртуке и белых штанах. Его окружали Бертье, Сербье, Монтень и Эбле. Дюрон и Красинский ходили, поотдаль, взад и вперед. Многие ординарцы, в том числе и конные, находились в некотором отдалении. Прискакавший во весь опор адъютант Евгения, сопровождаемый императорским ординарцем, был встречен Бертье и Монтенем и тотчас же отведен к Наполеону. Оба генерала приблизились к императору с обнаженными головами и так стояли перед ним. Минут десять спустя, адъютант Евгения уехал обратно.

      Вскоре после того, как умолк огонь у Шевардинского редута – этой могилы богатырей – дивизия наша получила приказание подвинуться вперед и расположиться бивуаком влево позади. Так как постов не выставляли и не было приема провианта, то многие офицеры, в их числе и я, отправились к укреплению, за которое дрались так упорно. Хотя в сентябре (в конце августа) солнце заходит в седьмом часу и хотя сам день был пасмурным, однако мы успели рассмотреть ближайшие окрестности. Укрепление образовывало неправильный пятиугольник, самая длинная сторона которого, обращенная к деревне Дорониной, имела шагов шестьдесят в длину, а остальные стороны от сорока до пятидесяти трех шагов. В редуте небыло ни души, даже убитых было мало, мы видели в нем только десять орудий, да еще две пушки к стороне леса, французские или русские – не знаю. По дороге к редуту мы находили много тркпов, но впереди самого веерка, то есть там, где атаковали французы, хотя и валялось много русских кавалерийских лошадей, почти до самого рва, а еще более французских, но собственно всадников было мало (10).

      Ни в одном из бесчисленных описаний боя у Шевардинского редута, читанных мною впоследствии, не говорится о том, как попали сюда кавалеристы: довольно крутой спуск с горы делал невозможной здесь кавалерийскую атаку. Очень вероятно, что после кавалерийских атак, происходивших вправо от укрепления, конница попала в черту огня русской артиллерии, которая стреляла по всему без разбора. По направлению к лесу, на самом склоне горы, лежало много тел, точно также и на восточной покатости ее.

      Укрепление, хотя и построенное тщательнее верков, виденных мною 7-го сентября (25-го августа), вообще имело отпечаток неоконченности. Как казалось, орудия вовсе не командовали подступами к нему, или командовали ими не вполне, профили были слабыми, рвы вырыты неровно, амбразур было немного, другие орудия стреляли через банкет.

      На мой взгляд, редуты (флеши) Багратиона превышали этот пункт. Из самого веерка можно было обозреть наибольшую часть обеих армий, не видны были только русский левый и французский правый фланги. Выходя из укрепления, я насчитал до тридцати трех пожаров. Горели, кажется все деревни по той дороге, по которой мы пришли. Однако и в тылу русской армии взвивались кое-где огненные столбы. Стемнело, когда мы вернулись к бивуаку. Вечер был холодным и неприятным. Яркие костры, возвышавшиеся над нами почти амфитеатром, позволяли нам видеть русскую армию во всем ее объеме. На пространстве целой мили горели там, многими рядами, огни рядом один за другим. Наши костры, сравнительно с русскими, казались бледными в темную ночь, и даже место, где император провел ночь среди своей гвардии, не представляло исключения.

      Перечитывая, по происшествии слишком сорока лет, свои беглые походные заметки, припоминая все, мною тогда виденное, не могу изменить ни одного слова в том, что пишу здесь. Мне известно все, писанное о походе Наполеона в Россию на европейских языках, и я должен назвать наиболее точным описание этих моментов, находящееся в «Examen critigue» Гурго, хотя Толь и опровергает его достоверность. Что поляки вправо, в лесу не имели особо жаркого дела, это явствует из показаний правдивых польских писателей и доказывается малым уроном, понесенным ими.

      Ночь прошла спокойно на всем фронте, только на правом фланге, где стояли поляки, раздавались периодические выстрелы, за которыми следовал иногда непродолжительный застрельщицкий огонь. Как почти всегда, так и сегодня, воздух охладился значительно тотчас после солнечного заката, на низменных местах носился густой туман, повсюду висели росяные капли. Холодная ночь сменилась серым, но сухим утром, резкий ветер, впоследствии улегшийся, рано поднял всех на ноги. Мы встали под ружье в четыре часа, туман, носившийся над долинами между возвышенностями, закрывал однако все почти до восьми часов. Тем не менее, уже с первым рассветом, мы видели Наполеона, проехавшего с генералом Сорбье мимо нашего бивуака. За ним следовали несколько гвардейских конных егерей и польских chevaux-legers без пик, немногие ординарцы, да и то в порядочном расстоянии. Император казался весьма серьезным. Он исчез из нашего вида в туман, носившийся над долиною, но мы вскоре усмотрели его на противоположной стороне на возвышенностях, выступавших здесь как бы отдельными островами. В лесу, справа, выстрелы послышались рано, то сильнее то слабее. Часов в десять посланы были на помощь французские войска, после чего русские прекратили атаки. В полдень здесь наступила тишина, скоро распространившаяся по всему фронту. Кажется, это время было посвящено и нашими и русскими генералами тщательным рекогносцировкам, потому что повсюду появлялись офицеры и поодиночке и группами. Внимание мое обратило на себя обстоятельство, которое я замечал до сих пор только перед крепостями, но не видал ни на одном поле сражения, а именно: артиллерийские и инженерные офицеры снимали отдельные местности и вымеривали расстояния. Большею частью, офицеры отмечали лишь пункты, где и откуда должно было начинать, а все остальное делали сержанты названных оружий. В десять часов я еще раз осматривал Шевардинский редут. Французские артиллеристы работали над приведением его в оборонительное состояние, трупы были убраны, тела, разбросанные в окрестности, уже были обнажены, за исключением тех, которые были изувечены ядрами и одежда которых была слишком замарана кровью. Хотя артиллерийские офицеры, руководившие работами, и просили нас оставить редут, однако с довольно порядочной возвышенности можно было обозреть местность, выбранную русским главнокомандующим для битвы.

      Правый фланг, примыкавший к редкому и лишь местами густому лесу, не был виден, но, судя по дыму, поднимавшемуся из-за леса, можно было заключить о присутствии больших масс войск. Иногда слышались крики, стук топоров раздавался отчетливо. Из-за полей, к стороне Колочи, выдвигался ряд возвышенностей, более или менее значительных, покрытых земляными верками, над которыми еще работали. Отсюда тянулись два ряда высот в небольшом друг от друга расстоянии. Между ними выдавались особенно три группы обозначавшие, в довольно равном расстоянии одна от другой, левый, правый фланги и центр позиции, которая, от крайнего правого фланга до леса, могла иметь протяжение три чверти мили. Вообще же местность склонялась от левого русского фланга к правому. Речка Колочь, текущая с северо-запада на юго-запад м уже перейденная нами в ее нижней части, прерывала на две части местность, занятую армией, на сколько можно было ее видеть. Насупротив Шевардина высокая окраина долины командует над берегом , на котором стояли французы, позже было наоборот. Время не позволило мне заняться дальнейшим обзором местности, я оглянулся еще раз назад, где у Валуевой находились бивуаки гвардии и среди их императорские палатки. Над оживленною картиною высилась зеленая колокольня бородинской церкви, я видел ее постоянно с различных позиций, которые мы занимали в продолжении битвы.

      Зная «ordre de bataille» можно было бы составить себе приблизительно общее понятие о расположении войск, но без специального знакомства с распределением полков, бригад и дивизий нельзя было начертать в уме своем ясный очерк. Повсюду виднелись линии, колоны, парки, а из каких войск они состояли, этого мы знать не могли. В видимых, с нашей стороны, частях русского лагеря, тянулись взад и вперед длинные вереницы повозок.

      На бивуаке господствовала необыкновенная деятельность. Чистили ружья, укладывали патроны, подтачивали кремни, приводили в порядок парадные вещи, во многих местах укреплялись.

      Часу в четвертом, или несколько позже, мне было приказано отвезти письмо к начальнику штаба армии, генералу Монтиону. Так как мне не сказали, где я могу найти его, то я направился прямо на группу императорских палаток, где меня встретил и проводил, куда следовало, гвардейский офицер, с которым мы участвовали в осаде Сарагосы. Письмо мое приняли и записали во входящий журнал дежурный офицер в «отделении движения войск» (bureau du detail du mouvement des troupes). На обратном пути, я встретился с капитаном Десексом, бывшим адъютантом маршала Сюше, а теперь императорским ординарцем. Знакомый мне еще с испанской войны, он повел меня к палатке Наполеона, впереди ее, на одной стороне, выставлен был портрет юного короля римского, как-то рассказывает и Сегюр, впрочем несколько иначе. Мне передали, что император, окруженный своими адъютантами и многими гренадерами старой гвардии, долго смотрел на портрет с восхищением. И в эту минуту около портрета толпились группы. Старые усачи, не одну сотню раз видавшие малютку высказывали разного рода замечания. «Будем надеяться, что он пойдет по следам отца», сказал один старик – сержант. «А покаместь пожелаем ему усов», возразил другой, намекая, конечно этим, что желал бы видеть мальчика постарше. Известные слова Наполеона: «retirez le, il voit trop bonne heure un champ de bataille» (унесите его, ему еще слишком рано видеть поле сражения) переходили из уст в уста и только ужасающие сцены следующего дня могли изгладить воспоминания об этой сцене… Помниться, что сын Наполеона был изображен сидящим в колыбели и играющий с мячиком.

        Внимание мое обратил на себя один штаб-офицер испанской армии, адъютант маршала Мармона. Это был, как мне сказал Десекс, полковник Фавье, прибывший из Саламанки с известием о проигранном сражении. Известие оставалось в такой тайне, что весьма многие, даже генералы узнали о нем лишь по возвращении в Германию и во Францию.

      В лагере, по прежнему, кипела работа. Вечером на перекличке происходил самый подробный осмотр оружия, одежды и обуви. Нельзя было не любоваться превосходным состоянием этих вещей, как доказательством полной заботливости и офицеров, и солдат. Люди имели здоровый вид, хотя роты очень и очень уменьшились в своем составе. Если вспомнить, что солдаты, вместо хлеба, ели пареную рожь, что плохое мясо от изнуренного скота или от застреленных лошадей часто бывало, без соли, единственным кушаньем, что нередко ощущался недостаток даже в воде, то, право, надобно было удивляться, что все и всё оказалось в таком виде, в каком найдены при осмотре.

      Сырая ночь, с небольшим дождем, усиливала неприятность нашего положения. Расположившись вокруг огня, мы толковали о прошлом и о будущем до тех пор, пока не заснули от утомления; но дождь, возобновившийся с полуночи, поднял многих с влажной земли.  В это же время полки получили известный приказ Наполеона. В хлопотах об объявлении приказа прошло почти до трех часов. Собранные фельдфебели писали приказ под диктовку при свете костров,  чтобы прочитать его в ротах утром. Позади нашего лагеря долго двигались, направляясь к правому флангу, кавалерийские полки, французские, немецкие и польские. В одном полку, приятный, звучный голос пел Шиллерову песнь всадника, порядочный, хотя и слабый, хор вторил припев последней строфы:

      «Aus der Welt die Freiheit verschwunden ist,

      Man sieht hur Herren und Knechte» (11)

донесшийся до нас в ту самую минуту, когда кавалеристы проходили мимо нашего полка. Я приказал спросить, какие это были войска. «Прусаки»!... отвечали мне.

      У бивуачных костров повсюду виднелись темные фигуры, бродившие неустанно взад и вперед. Для многих и многих тысяч это была, конечно, последняя ночь, проведенная на земле в житейских заботах. И сколь многие, по честолюбию посвятившие себя кровавому ремеслу, с горечью обозревали теперь мысленно свое поприще, принесшее им так много лишений и трудов и так мало плодов!.. В эть минуты, перед нами раскрывалась книга случайностей и невольно заставляла бояться насмешек судьбы...

      Ни барабанный бой, ни звуки трубы, никакой боевой клич не созывал воинов под знамена…

      Несколько картофелин, впервые найденных нами здесь после долгого промежутка и испеченных в золе едва тлевшего огня, составили наш завтрак. Наполеон проехал мимо нас еще в темноте. С первым рассветом все стояли под ружьем. Вправо за нами, позади Шевардинского редута, расположилась старая гвардия в парадной форме, красные султаны и эполеты тянулись по полю будто кровавая полоса...  Императора мы видели наверху в редуте.

      Я никак не имею в виду представлять здесь точное описание последующей битвы, я могу только начертить общее направление боя, указать на характер его. Припоминаю известный отзыв Веллингтона о сражении при Ватерлоо: «ни бала, ни сражения описать невозможно».

Впереди нас раздалось несколько выстрелов; правее, в лесу, бой был жарче. Часов около семи, сражение разыгралось вполне. Со всех сторон гремела канонада. Но несмотря на то, что мы стояли очень близко от свалки, что около нас, и даже чрез наши ряды летали ядра, нельзя было видеть ничего. Раненые, проходившие мимо, рассказывали об отнятии редута, впереди нас, о ранении генералов Компана, Десекса и маршала Даву. По временам мы слышали крик «en avant», ура русских доносилось к нам ветром, а самого сражения не видали. Вскоре после девяти часов раздалась команда, и мы двинулись в батальонных колоннах в две линии, но едва оставили позади себя Шевардинский редут шагах в 1000-1200 и вступили в небольшую лощину, послышалось: «стой»! Ядра ложились на возвышенности впереди нас и перелетали через нас. Генерал Хлопицкий выехал вперед, осмотрел позицию русских, а генерал Клапаред приблизился к батальонам, вызвал офицеров, напомнил им о славе полка и направился к гренадерской роте первого полка, где пробыл долго. Шамбрэ объясняет нашу остановку здесь тем обстоятельством, что император, вместо нашей дивизии, послал дивизию Фриана на подкрепление Нея, просившего о помощи убедительно. Бой свирепствовал. Вправо от нас, мы видели целые толпы раненых, казалось, что бой в лесу то отдалялся от нас, то приближался к нам. Снаряды падали впереди и позади нас, и хотя мы слышали непрерывное жужжание ядер, однако не потеряли еще ни одного человека. Этим мы были обязаны предусмотрительности нашего генерала: он расположил нас так, что мы могли быстро двинуться, если бы то понадобилось, во все стороны, но были укрыты от бесполезного урона.

      Часов в десять прискакал императорский ординарец. Мы тот-час же взялись за ружья и двинулись в том направлении, в котором стояли, сделав налево-кругом. Таким образом, мы пересекли порядочную часть поля сражения, следуя по лугу, по которому бежал небольшой ручей. Вправо от нас кипел бой, влево стояли длинные ряды кавалерии, в которой неприятельский огонь производил жестокие опустошения. И мы потеряли нескольких людей, потому что ядра падали, по временам, в колоны. Достигнув склона возвышенности, мы продолжали наше движете, имея по правую руку ручей — кажется, Каменку — вступили затем в более широкую луговую долину — вероятно семеновские поля – и тут остановились. С позиции, выбранной нашим генералом, нельзя было видеть ничего, но со всех сторон гремел огонь ружейный и артиллерийский, и на пути сюда попадалось нам множество убитых и раненых, в особенности же много убитых и изувеченных лошадей. Впереди нас, в недальнем расстоянии, должен был свирепствовать ужасный бой, потому что мимо нас, вполне закрытых местностью, ехали и тащились целые вереницы раненых. Над полем высилась бородинская колокольня, на зеленом куполе ее ярко играло солнце... Не знаю в котором именно часу увидали мы на горе, по ту сторону деревни, массы кавалерии, и слышали также пушечные и ружейные выстрелы. Солнце стояло высоко, когда все это прекратилось, То была знаменитая кавалерийская атака Уварова, как известно, неудавшаяся (12). В это время подъехал к нам медленно, с правого фланга, капитан Десекс и сказал: «Je viens de la droite; yotreе prince Poniatowski ne marche pas; l’affire у est stationnée depuis quelques heures; l’empereur en est très peu satisfait; nos pertes. sont partout énormes; les Russes se battent comme les enrages». («Я с правого фланга; ваш князь Понятовский не трогается; дело приостановилось там уже несколько часов; император очень недоволен этим; наши потери везде громадны; русские дерутся как иступленные»).

      Часа в два, может быть и несколько позже, мы получили приказание следовать далее, перешли ручей, полагаю Семеновский, на таком месте, которое сильно было взрыто кавалерией, и, поднявшись на лежавшую насупротив гору увидали перед собою густые облака пыли. В тот же момент воздух потрясся от оглушительного крика, сопровождаемого жестокою канонадою. Ядра летали над нами и через колоны. Когда пыль поулеглась, мы заметили, что французы овладели большим редутом (батареей) Раевского, и что кавалерия, далеко впереди этого укрепления, рубилась и перестреливалась с русскими. Нам велено было построиться перед самим редутом. Судя по моим соображениям, мы составляли род резерва атакующей колоны, но стояли не позади ее, а в стороне, справа.

      Нет возможности предать словам зрелище, которое являл редут (батарея) Раевского. Все, что только воображение может себе представить ужасающего, далеко уступало тому, что здесь было. Люди, лошади, живые, изувеченные, убитые, наваленные друг на друга в шесть, в восемь рядов, далеко и широко покрывали доступы к редуту, наполняли собою рвы… В таком же виде представлялись и внутренность веерка. Когда еще мы направлялись сюда, пронесли мимо нас, на белом кирасирском плаще, покрытом большими кровавыми пятнами, генерала Коленкура, смертельно раненного при атаке на редут, именно внутри его. В укреплении  было двадцать одно 12-фунтовое орудие. У одного из них, на бруствере, стоял, прислоняясь, пожилой штаб-офицер с зияющей на голове раною, большинство убитых на фронте были пехотинцы, по правую сторону и в самом редуте лежали кирасиры в белых и в синих мундирах, саксонские gardes du corps, прусские кирасиры Цастрова и кирасиры 5-го, и, если не ошибаюсь, 8-го полков; еще дальше вправо — поляки и вестфальцы (13). Так как поляки не могли скоро перебраться чрез Семеновский ручей, то перешли его поэскадронно и поодиночке. В полку было только четыре эскадрона. Ротмистр Яблонский, отыскав удобное для переправы место, быстро выстроил эскадрон и бросился вперед: они пали под ударами русских, прежде чем подоспели прочие эскадроны.

      Со взятием редута, страшный огонь стал здесь постепенно ослабевать, как будто борьба утомила противников, вправо и влево от укрепления дралась кавалерия, здесь и там боролись отдельные батальоны пехоты. Спустя несколько времени, наша кавалерия отступила и к редуту опять приблизилась русская пехота, ничего, впрочем, не предпринимая. Пространство же между взятыми редутами, Раевского и Багратиона, стало наполняться пехотою, артиллерией и кавалерией, с нашей стороны выдвинули большую батарею, для которой генералы со всех сторон подвезли орудия, и весьма скоро открылась, с обеих сторон, сильнейшая канонада. Hевероятное количество снарядов было направлено преимущественно на редут Раевского. Мы просто были засыпаны ядрами и гранатами, и наш урон в первые моменты оказался весьма чувствительным. Вал почти рассыпался под массою снарядов, бруствер, в некоторых местах, был разбит, и живые и мертвые были поражаемы в одинаковой мере: кровь одних и оторванные члены других свидетельствовали красноречиво о жестокости огня. Наконец, людям приказано было прилечь, но офицеры, разумеется, стояли, чтобы, как выразился капитан Рехович, “d’attendre la mort debout» («ожидать смерти стоя»). Едва выговорил он эти слова, как на нас брызнули кровь и мозг одного гренадера, который приподнялся помочь товарищу и которому, в то же мгновение, ядром оторвало голову. Во весь поход носил я эти пятна на своем мундире, и лишь только мундир запыливался, то место, где был мозг, выступало в виде сального пятна будто memento mori... Французские батареи, неверно обозначенные на всех виденных мною планах сражения, достигали почти до самого редута Раевского. Конца их нельзя было видеть. Ближайшая к нам батарея потеряла всех старших офицеров, ею командовал молоденький офицер и, по-видимому, был в полном от того восторге.

      Замечательно, что на том пространстве, которое охватывал мой глаз, не было ни одного подбитого орудия, тогда как оказалось весьма много раненых и убитых канониров. Впереди нас находились большие массы пехоты и конницы. Они двигались то туда, то сюда, наступали и отступали, и надобно полагать, что энергичное наступление их останавливалось пред сильным и метким артиллерийским огнем неприятеля. Наконец эти войска исчезли. На сколько я мог видеть, ни с русской, ни с французской стороны не производилось атак, да и нигде, впереди нас, не видно было войск: все укрылись в лощинах от опустошительного действия артиллерии и занимались восстановлением своего тактического строя, чтобы приготовиться к новой борьбе. Одна артиллерия образовывала необозримую линию и, местами, стояла без прикрытия.

      У эполемента верка собралось мало по малу много генералов, наблюдавших за движениями русских, говорят, что и Наполеон пробыл тут некоторое время с Бертье и с Бессьером, но я не видал его. Мюрат и вице-король находились в числе присутствовавших. Снаряды летали кругом их, но как будто щадили группу этих доблестных военачальников. Атмосфера постепенно темнела, огонь с обеих сторон ослабевал, даже умолкал иногда, и только кое-где слышалась ружейная перестрелка, сопровождаемая слабою канонадою. Но с наступлением сумерек, русские опять приблизились к редуту и заняли Горицкий овраг. Нашей дивизии было приказано вытеснить их оттуда. Мы обогнули справа укрепление, взяли с собою две роты вольтижеров и двинулись за ними в колонах. Передние части уже открыли живой ружейный огонь, когда задние батальоны еще двигались. «Ради Бога, сомкните колоны!» закричал мне полковой командир. Я приостановился. В эту минуту я увидел одного капитана, возвращавшегося из только – что начатого дела. – «Вы ранены?» спросил я его. – «Нет, я иду за моей женой», отвечал он. Зная, что жена его, испанка, жила у своих родных на польской границе, я недоумевал, что мне следовало заключить из ответа капитана. Уже впоследствии узнал я, что пуля пробила ему кивер, ударила в лоб и он мгновенно помешался, и при том в такой степени, что нашлись вынужденными связать страдальца. Крики его раздавались далеко по всему лагерю. Не знаю как и когда этот офицер был взят в плен русскими, прожил в Саратове до 1816 года, вылечился совершенно и возвратился во Францию по заключении мира. Он до сих пор здравствует, поселился, в качестве прусского пенсионера в Познанской провинции, имеет много детей и из всей печальной своей истории знает только то, что был ранен и попался в плен.

      В жарком деле пехоты, продолжавшемся, полагаю, не более получаса, было убито и ранено много офицеров и солдат. Когда русские отступили, мы заняли почти ту самую позицию, где происходили последние дела. Здесь нам приказано было расположиться и выставить форпосты, для чего были употреблены четыре роты, размещенные генералом Хлопицким. Они упирались слева в ручей, вероятнее Стонец, загнув несколько левый фланг назад, справа, роты достигали на большую дистанцию за черту редута, но также загнув свой фланг. Не помню, что бы где-нибудь мы входили в связь с ближайшими постами, лишь изредка появлялись патрули, и форпостовая служба была отправляема очень небрежно.

      Наш бивуак находился среди умирающих и убитых, ни дров, ни воды мы не имели, но в продовольствии не нуждались, ранцы русских солдат были наполнены сухарями, даже крупою и водкою в манерках. Наши солдаты подметили это заранее и немедленно приступили к разделу наследства. Для разведения огня, употреблены были ружейные приклады. Той же участи подверглись раздробленные зарядные ящики и лафеты, таким образом зажглись у нас костры, правда небольшие, но достаточные для того, чтобы поджарить конину и сварить суп. Воду брали из Колочи. Едва разгорелись костры, как изо всех углов поплелись и поползли к нам раненные – одни для того, чтобы умереть, другие отогреть закоченевшие члены. Набралось несчастных почти столько же, сколько было нас. Солдаты наши спешили помочь раненными, чем могли, врачи усердно перевязывали их, но скоро вокруг нас образовались целые ряды умирающих и умерших, первые смотрели неподвижными глазами на огонь, как будто просили у него подкрепления и силы, вторых бережно относили в сторону, как будто не хотели тревожить их вечного сна…

      По несколько рот от каждого полка стояли под ружьем. Я ходил рундом, когда услышал свою фамилию, произнесенную громко. Это был голос генерала Хлопицкого. – «Пойдемте смотреть форпосты, вы должны принять над ними команду, сам я буду поблизости». Мы обошли посты, стоявшие на приказанных местах. Все было тихо, на русской стороне горели огни, но не слишком яркие, не доносилось оттуда никакого звука, по временам раздавался только топот кавалерийских патрулей и тихое «кто идет!» Так было в десять часов, так было и в полночь. Часа в два на форпостах услышали сильный конский топот, и мы точас же стали в ружье. Вслед за тем казаки произвели нападение, но, встреченные живым огнем, повернули назад. После этого наступила мертвая тишина, ни видать или, точнее, не слыхать было даже патрулей, и потому я выслал вперед несколько сильных патрулей. Хотя они находились в отсутствии довольно долго, однако не раздалось ни одного выстрела. В три часа патрули воротились. Они достигали до русского кавалерийского бивуака, который нашли пустым, и принесли оттуда три мешка овса. Я немедленно доложил генералу Хлопицкому, что русские исчезли. При свете воскового огарка, который каждый ротный командир обязан был иметь при себе вместе с огнивом, написано было донесение об этом и послано с адъютантом генерала в главную квартиру гвардии.

      Мы оставались на месте до полного рассвета. В это время, стали, со всех сторон, собираться войска и выстраиваться впереди нас, справа и слева от нас. Недолго спустя, послышались вдали пушечные выстрелы. Было сырое, холодное утро. Часов в десять подъехал Наполеон, бледный и мрачный, он остановился перед нашей позицией, вызвал из своей свиты офицера, переговорил с ним, после чего офицер, сопровождаемый несколькими конными егерями из императорского конвоя, поскакал по направлению к большому редуту. Приблизившись к четырехугольнику, конные егеря разместились по углам его, а офицер стал считать убитых в ограниченном пространстве. Так делал он на многих местах. Мне сказали, что этим способом определяли обыкновенно среднее число убитых на отдельных пунктах. Наша дивизия потеряла, сравнительно, немного, хотя и находилась несколько часов сряду под сильным огнем: именно двести с небольшим человек, из которых добрая треть падала на кратковременный бой пехоты в Горицком овраге. Сначала мы служили резервом корпусу Нея, потом 4-му корпусу. При атаке на редут, мы образовывали род эшелона на правом фланге; позже заняли мы редут, вечером вытеснили русских из Горицкого оврага и заняли нашими постами местность впереди его и около редута. Отсюда ясно, что Шамбрэ показывает верно только первое наше движение; о продолжении же его он не знал. Шрекенштейн с самого начала ставит нас вовсе не на ту позицию. Толь смешивает нас с дивизией Роге, молодой гвардии; Тиер означает правильно только первый момент движения дивизии, а потом совсем теряет нас из виду. Если же Михайловский-Данилевский говорить, что pyccкие вновь заняли редут, то это чистая фантазия (14).

      Наполеон простоял впереди нас наверное три четверти часа. Иногда он смотрел в подзорную трубу по направлению к Можайску. Из тех пленных которых, впрочем в небольшом числе, проводили мимо его, и которые имели более вид изнуренных и отсталых, он подзывал многих к себе и расспрашивал: к какому корпусу они принадлежали, велик ли урон в их полках. Потом он уехал, кажется к Семеновской высоте. Мы составили ружья; но никто не думал удаляться со своего поста. Это помешало мне обозреть в подробности некоторый места поля сражения, и потому я мог сохранить лишь общее впечатление битвы.

Мы последовали за кавалерией поздно, часа в три, и на марш выдвинулась несколько вперед, потому что остановки были ежеминутные. Кавалерийские дела под Можайском принимали иногда упорный характер, но под конец русские прекратили бой. Был восьмой час, когда мы, за несколько верст от Можайска, расположились бивуаком. Левее нас находился город, занятый русскими; впереди возвышалась крутая гора, Красная Гора (по цвету глины); на высотах за городом виднелся русский лагерь. Вечером прибыли в наш лагерь польские уланы (13-го польского полка) от места расположения 5-го корпуса. Они рассказывали, что накануне вечером, после удачной атаки на казаков, проникали до Можайска и находились в самом тылу русской армии. Это подтверждается некоторыми польскими историками. При атаке присутствовал генерал Себастиан и, следуя по пятам за казаками, нашел проход, который трудно было бы отыскать в лесистой местности. Уланы уверяли, будто произвели в Можайске большую тревогу. Гичкевич прибавляет, что это случилось в тот самый момент, когда польская дивизия Красинского и Князевича, со своею артиллерией, атаковали русских поэшелонно с фронта и отбросили их. Польские гусары, под начальством генерала Тулинского — рассказывает адъютант генерала Фишера — должны были произвести рекогносцировку к Можайску, между 3 — 4 часами. Пробравшись через кустарник, они выехали на ровное место, покрытое русскими ранеными, отсталыми, зарядными ящиками, повозками. Тулинский захватил что было под рукою и остановился, потому что не имел приказания идти дальше. Поляки взяли в плен до двух тысяч человек, боле нежели вся французская армия. Толь, по-видимому, подтверждает это обстоятельство, говоря (II, стр. 107), что поляки пытались обойти русских с левого фланга, но так как они имели одну конницу, то, по причине лесистой местности, попытка их не удалась; В нашем же лагерь господствовало мнение, что если бы Наполеон подкрепил Понятовского хотя одною дивизией и восстановил единство в движении с этой стороны; то его правый фланг наверное достиг бы Можайска еще до наступления темноты. Что было бы тогда с русской армией, определить трудно; по крайней мере, вся ее материальная часть досталась бы французам. Что исход кампании был бы иной, этого утверждать нельзя; но само сражение сложилось бы иначе: мы погнали бы перед собою русских «tambour battant» и вступили бы в Москву под впечатлением полной победы.

      9-го сентября (28-го августа), ранним утром, началась канонада, кончивнаяся только вечером, довольно поздно. Мы тотчас же стали в ружье. Влево от нас слышался ружейный огонь. В десять часов мы прошли чрез одну часть Можайска, переполненного ранеными (15), и когда поднялись на возвышенность, на которой находились русские, то увидали пред собою большие массы неприятельской кавалерии, имевшей при себе значительную артиллерию. Открылась живая канонада и произведены были многие кавалерийские атаки, в которых французы одержали верх. Мы расположились в одиннадцати верстах за Можайском. День был пасмурный; по временам шел дождь. Наш бивуак находился на обширной равнине, на которой заметны были почти только кавалерия да артиллерия. В наступившую холодную ночь, мы, к нашему счастью, имели еще в запасе сухари и водку, добытые, на поле сражения, с убитых русских солдат; иначе, мы осталась бы без всякого продовольствия. Утром, все покрылось инеем; люди же думали, что подморозило.

      10-го (29-го августа), поднявшись в девять часов, мы едва прошли версту, как возобновилась канонада, и притом с большею силою, нежели накануне. Вскоре послышались и ружейные выстрелы; они послужили нам доказательством, что в авангарде, кроме нас, была еще другая пехота. Хотя завязавшееся дело прекратилось скоро, однако, спустя короткое время, столкновение повторилось, и мы подвигались вперед медленно, не зная что происходило впереди и вокруг нас. К полудню канонада усилилась; с некоторых пунктов виднелись линии многочисленной кавалерии. Во втором часу нас передвинули влево от дороги и мы следовали по гребню высот, ее окаймлявших. Вправо от нас, но довольно далеко, стояли колоны пехоты; по левую сторону их кавалерия в линиях и колонах; впереди сильная артиллерия. Кажется мы образовывали крайний левый фланг; перед нами лежал густой березовый кустарник, тянувшийся до покатости горы, у подошвы которой проходила дорога. Вдали, на ровном месте, мелькала деревня, вероятно Крымское. Мы находилась, может быть, на расстоянии пушечного выстрела от леска, когда по правую нашу руку загорелось жаркое дело. Французская кавалерия была опрокинута; некоторые пехотные колоны и каре были, в буквальном смысле, смяты русскою конницею; однако французская кавалерия, стоявшая в резерве, поспешила на помощь, отбросила русских, смяла, в свою очередь, их пехоту, отчасти бросившуюся на землю, и преследовала противника до его артиллерии.

      В то самое время, когда мы следили за этим боем, на нас посыпались выстрелы из вышеупомянутого березового кустарника. Немедленно послано, было несколько рот вольтижеров для выбития неприятеля, но они были встречены так дружно, что отступили в беспорядке. Генерал Хлопицкий вышел из себя, приказал вольтижерам повторить атаку, однако и вторичная атака кончилась тем же. Лесок был занят сильно и противник превосходно пользовался местностью. Во время атаки, наши попали под перекрестный огонь. При всем том, можно было заметить, что позиция русских не могла быть слишком велика. Полагаю, что если бы мы маскировали фронт несколькими батальонами, а с другими обратились больше против правого фланга русских, то вытеснили бы их без особенного урона. Но Хлопицкий, раздраженный отступлением вольтижеров, стал во главе второго батальона первого полка, приказал следовать за ним (en echelon) второму полку и бросился вперед. Сначала, казалось, этот энергичный маневр смутил неприятеля, судя по тому, что он стрелял рже: но когда мы подошли к опушке шагов на сто, то были встречены таким дружным, таким метким огнем, что понесли весьма чувствительный урон. Мы проникли, однако в лесок, который русские оставили без большого сопротивления. Между ранеными оказалось много офицеров; в числе их генерал Хлопиций (ему раздробило ногу) и его адъютант. Всего мы потеряли убитыми и ранеными до ста человек; но, легко-раненые последовали за полком, зная, по виденным примерам, что для отсталых не было спасения. Так плелись за нами человек тридцать, из которых иные умерли, прежде чем мы дошли до Москвы. Помню ответ мне одного гренадера, когда я советовал ему остаться где-нибудь в лазарете. «Нет», сказал он, «в полку я, может быть, еще уцелею, а если умру, то товарищи похоронят; в лазарете же умру непохороненым, или, при перевозке, меня бросят на дороге и там сожрут меня волки». Такое мнение было почти всеобщее.

Русские раненые были 40-го и 38-го егерских полков, немногие 33-го. Дело по всей линии отличалось большою горячностью и продолжалось до пяти часов. Рана генерала повергла людей в уныние. Правда, Хлопицкого недолюбливали за строгость, но его уважали за храбрость, за знание своего дела; он умел энергично говорить с солдатами, был невозмутимо – хладнокровен в огне, не дорожил собою. «Что с нами будет?» рассуждали солдаты, «он вывел нас из Испании, а кто выведет нас из России?» Проезжая, вечером мимо роты, которою я прежде командовал, я остановился на минуту поговорить с людьми. – «Ну, что ты думаешь о ране генерала?» спросил я одного солдата. – «Когда мыши не видят кошки, они резвятся и шалят», отвечал бывалый служака. Офицеры относились к происшествию строже. «Батальонный командир распорядился бы не хуже генерала, и очень вероятно, мы не понесли бы понапрасну такой большой потери. Но генерал воображает, что и здесь то же что в Испании: будто стоит только показать палку битым собакам, чтобы заставить их дать стрекача».

      Мы бривуакировали недалеко от Крымского, которое, однако, оставили позади себя справа. Погода, хотя и негостеприимная, была сносна; только по временам тревожили нас порывы ветра и гасили наши костры» Так как эти сильные порывы ветра поднимались внезапно и так же скоро улегались, повторяясь в особенности ночью, то многие пророчили наступление ранней и суровой зимы.

      11-го сентября (30-го августа) движения не было. Наши солдаты, xoдившие на добычу, возвратились с хлебом, салом и свежим мясом, но соли у нас, по прежнему, не было. Впрочем, с того дня, как мы попали в авангард, и до 4-го октября (22-го сентября), т. е. до первого сражения при Тарутине, наши войска не нуждались в продовольствии. Хорошо возделанная страна, обширные и зажиточные селения, мимо которых мы проходили и которые не были еще сожжены — если этого не делали наши мародеры — доставляли нам и жизненные припасы, и фураж. Случалось даже, что в некоторых деревнях, нетронутых вторжением, мы находили скирды сена и соломы.

      12-го сентября (31-го августа), в десять часов утра, выступили мы далее; но едва прошли несколько миль — марш вообще был вялый — как начали постоянно останавливаться, хотя никого впереди себя не видали. Словом, мы плелись ощупью. Наша дивизия следовала по левую сторону большой дороги и, наконец, расположилась бивуаком в лесу. Селение, которое мы видели на нашем правом фланге, но довольно далеко, была деревня Вязема, как нам сказали. Во весь день не происходило ни дел, ни канонады.

      13-го (1-го сентября), выступив опять в десять часов, мы прошли одиннадцать верст по хорошо обработанной местности и бивуакировали близ неизвестной мне деревни. Ночь была неприятная; холодный порывистый ветер разгуливал по полям, гасил костры и приводил в беспокойство даже лошадей. Впереди нас стояла, кажется, вся кавалерия; пехоты же не было видно. Вдали, влево перед нами и около семи верст позади нас, горизонт окаймлялся красною полосою: вероятно, это были бивуаки вице-короля Евгения и главных сил армии.

 

(1) «Какие черты являют мне дела ваши, безжалостные завоеватели».

(2) В ночь с 12 (24) на 13 (25) августа наши армии стали отступать из полд Дорогобужа к Вязьме тремя колонами: правая (оборотясь фронтом к стороне неприятеля), состоявшая из 2-го пехотного и 1-го кавалерийского корпусов, с тремя казачьими полками, двинулась на Конюшкино и Афонасьево; средняя — 3-й, 4-й и 5-й пехотные корпуса, со всею резервною apтиллерией первой армии – направлена была на Чоботово и Семлево, левая – войска второй армии – на Божань и Лужки. Арьергардом правой колонны, состоявшим из драгунских полков Иркутского и Сибирского, 30-го и 48-го егерских полков и одного казачьего, командовал генерал-майор Крейц, средней — генерал Платов, левой — генерал-адъютант Васильчиков. Для поддержания арьергарда были оставлены назад 2-й и 3-й кавалерийские корпуса. 15 (27) августа обе колоны первой армии соединились при Вязьме, вторая армия расположилась у деревни Быковой; арьергард, достигнув реки Осьмы, у селения Рыбки, был атакован Мюратом, держался семь часов у селения Беломирского, близ Семлева, и к вечеру 15 (27) получил приказание отступить. Отряд Крейца, остававшийся позади в 15-ти верстах от Вязьмы для прикрытия справа отступления главных сил через город, также выдержал стремительную атаку. Урон наш простирался до 230 человек.

(3) Известно, что Барклай-де-Толи, отойдя к Вязьме, предполагал воспользоваться разделением неприятельских сил и перейти в наступление; но как здесь не оказалось удобной позиции, то наши армии отступили 16 (28) августа к Федоровскому. Арьергард, при отступлении к Вязьме, быль атакован превосходными силами Мюрата и Даву, но удержался до самой ночи. Отступление нашего арьергарда производилось таким образом, что на всяком выгодном для действия артиллерии пункте выставлялось несколько конных орудий, под прикрытием кавалерии — в местах открытых и легкой пехоты — на местности пересеченной. Орудия эти, обстреливая подходившего неприятеля, заставляли его выдвигать сильные батареи и развертывать войска в боевой порядок, а потом быстро отъезжали и наводили наступающего на другие орудия, которые действовали подобным же образом.

(4) Припомним некоторый подробности этого события так, как он изложены в наших летописях. После смерти знаменитого молодого воеводы князя Скопина-Шуйского, занемогшего на пиру у князя Воротынского (23-го апреля 1610 года), порвалась связь между царем Василием Шуйским и народом, потому что один доблестный Скопин поддерживал в русских людях надежду на лучшее будущее. Сам царь Василий был стар и бездетен, брата его, Дмитрия, человека гордого, изнеженного не любили и, притом, его обвиняли в отравлении юного племянника. В это-то тревожное и безотрадное время, рязанский воевода, Прокопий Лявунов, поднялся против царя Василия, стал требовать его свержения, вступил, в Калуге, в переговоры с тушинским самозванцем, а в Москва начал совещаться с князем Василием Васильевичем Голицыным, которому крепко хотелось сесть на престол. В это же время, войско московское, вместе со вспомогательным шведским отрядом, выступило против поляков, по направлению к Смоленску, под начальством неспособного главного воеводы Димитрия Шуйского. Он отправил Валуева (Григория Леонтьевича) и князя Елецкого, с 6000 ратников, для занятия и укрепления передовой позиции у Царева-Займища, которую они и отстаивали мужественно против соединенных польских сил. Но гетман Станислав Жолковский скрытно обошел позиции ночью, атаковал, 24-го июня, воеводу Дмитрия Шуйского при деревне Клушин и разбил его наголову, чему немало помогла измена иноземных союзников Шуйского. Возвратившись к Займищу, Жолковский потребовал, что бы русские воеводы сдались и присягнули королевичу Владиславу, как царю московскому. Затем Жолковский пошел к Москве, а с другой стороны спешил туда же из Калуги самозванец, в надежде, что москвичи скорее примут его, чем польского королевича. 17-го июля, толпы народа, бояре и всякого звания люди, собравшись у Серпуховских Ворот, приговорили бить челом царю Василию Ивановичу, чтоб он оставил царство, ради того, что лилась кровь многая и в народе толковали, что он несчастливый государь. 19-го июля царя насильно постригли и свезли в Чудов Монастырь. Огромное большинство не хотело поляка Владислава, чернь держала сторону самозванца. Жолковский стоял тогда в Можайске; самозванец в ceле Коломенском. Боярская дума не видела возможности отбиваться от двух неприятелей и потому первый боярин, князь Мстиславский что бы не допустить в Москву второго Лжедмитрия дал знать Жолковскому чтобы тот безотлагательно шел под столицу. Тогда и начались переговоры между гетманом и боярами о признании Владислава царем Московским.

(5) Позиция при Царевом-Займище была одобрена Барклаем-де-Толи и отвергнута Кутузовым. По мнению немецких военных историков войны 1812 года, она была неодолима. Так, инженерный майор Блесон (бывший в последствии редактором берлинской „Военно-литературной Газеты"), обозревавший эту местность, признавал ее лучшею оборонительною позициею на всем пространстве от Смоленска до Москвы. Он говорил, что к ней ведет плотина (займище), длиною на несколько верст чрез болота, тянущиеся справа и слева на необозримое пространство. Сама же позиция, по его словам, образуется отлогими высотами, огибающими дугою выход с плотины. «Попытка прорваться силою через эту плотину" — прибавляет Блесон — как при Валутине, никогда не имела бы успеха, а обход ее завел бы так далеко, что обходящий корпус потерял бы связь с другими отрядами; следовательно, должен был бы один выдержать сражение, в котором русские, оставив для oxpaнения плотины часть артиллерии и войск, могли бы ввести в дело все свои силы. В позициях же далее, позади ничто не могло заменить Царева-Займища, и, перейдя чрез плотину, Наполеон, при тогдашнем положении армии, вступил, можно сказать, в Москву». Блесон думает, что эта превосходная позиция оставлена была русскими единственно потому, что здесь Кутузов принял главное начальство над армиями. В действительности „царева плотина" имеет в длину, не более версты; болота ее тянутся вправо от позиции верст на пять, а в лево, версты на три, и в сухую погоду вовсе не преграждают пути: в 1812 году наши войска была расположены не за болотами, а впереди их, тылом к темь самым болотам, которые Блесон считал непроходимыми. Впрочем. и сам Барклай, исчисляя выгоды позиции при Царевом-Займище, не упоминал о ее неодолимости, не считал ее неприступною ни с фронта, ни с флангов.

(6) «Rira bieu qui rira le dernier» говорит французская пословица. Тот, над которым так глумились французы, через два месяца гнал в шею незваных гостей и почти всех уложил в снежную могилу.

(7) В строгом смысле, французская армия не достигла ничего и под Смоленском, или, точнее, Наполеон не достиг того к чему стремился — вовлечь нашу армию в генеральное сражение и разгромить ее.

(8) 24-го августа (5-го сентября), в шесть часов утра, французы двинулись от Гриднева к Колоцкому монастырю. В три часа пополудни, авангард Мюрата атаковал наши арьергардные войска (Коновницина), расположенные впереди монастыря, в особенности, Изюмский гусарский полк: они, при содействии казаков, изрубили три неприятельских эскадрона 3-го итальянского конно-егерского полка.

(9) Когда, после дела при Колоцком монастыре, неприятель преследуя наш арьергард, приблизился по большой дороге к Валуеву, наша стрелковая цепь, рассыпанная в оврагах и кустах правого берега Колочи, открыла сильный огонь во фланг наступавшим колонам. Наполеон с первого взгляда убедился в недоступности правого крыла нашей позиции, и потому приказал переправить через Колоч кавалерийские корпуса Нансути и Монбрена и три дивизии корпуса Даву, чтобы вытеснить русских стрелков из занимаемых ими местных прикрытий и овладеть Шевардинским редутом. Этой атаке должен был содействовать корпус Понятовского, двигавшийся по старой смоленской дороге.Всего против шевардинской позиции было выставлено более тридцати пяти тысяч человек, число же наших войск, участвовавших в бою, не превосходило одиннадцати тысяч. Редут неоднократно переходил из рук в руки, и только когда войска Понятовского обошли шевардинскую позицию с левого фланга, а со стороны Колочи неприятель стал заметно усиливаться, Кутузов приказал Багратиону отойти на главную позицию.

(10) Весьма разноречивы показания о том, сколько обе стороны потеряли в деле при Шевардино. По словам Бутурлина, как русские так и французы потеряли более нежели по тысячк человек, напротив Тиер говорит, что французы потеряли от 4000 до 5000, а русские от 7000 до 8000. Барклай-де Толи показал наш урон в 6000 человек.

(11) «На свете нет более свободы, остались только господа да рабы». Намек на железный бонапартовский деспотизм, давивший западную Европу.

(12) Атака генерала Уварова была проведена на левое крыло неприятельской армии с целью оттянуть силы французов от атаки на нашу вторую армию. Вместе с первым кавалерийским корпусом, в составе 28 эскадронов, с 12-ю орудиями, перешли, в двенадцатом часу, в брод через Колочу, и направились к Войне, которой достигли около полудня, в то время, когда батарея Раевского уже была отбита Ермоловым. Весь успех ограничился отступлением французов за Войну, потому что Уваров не смог пройти, с одною кавалерией, через плотину, в виду значительных неприятельских сил, стоявших на правой стороне Войны, нападение на Бородино, занятое неприятельскою пехотою, также не обещало успеха. Но атака была полезна в том отношении, что заставила Наполеона потерять в бездействии два часа, в течении которых мы успели усилить наш центр войсками с правого крыла и резерва, и занять промежуток, образовавшийся между батареей Раевского и Семеновским.

(13) Даже в иностранных описаниях войны 1812 года не скрывают, что русская пехота, занимавшая батарею Раевского, оборонялась отчаянно. Французские историки сравнивают атакованное укрепление со стальною массою, сверкавшею щетиною. Начальствовавший защитниками его, генерал Лихачев, сидел, по причине болезни, в углу укрепления на походном стуле и возбуждал слабым голосом своих подчиненных к геройским подвигам. Когда исчезла последняя надежда отстоять батарею, Лихачев бросился в толпу неприятеля, что бы погибнуть с потерею батареи, получил несколько ран штыками, был повержен на землю и уцелел только потому, что в момент смертельного удара, готового поразить храброго, неприятели узнали в нем генерала.

(14) Данилевский говорит только о том, что батарея Раевского, после первого овладения ею французами, была отбита Ермоловым и занята нашими войсками. Этот факт неопровержим.

(15) В Можайске было оставлено нами до десять тысяч раненых, по неимению повозок для их перевозки. Заняв Можайск, неприятель выбрасывал русских из домов на улицы, чтобы очистить место своим раненым и больным, которыми были завалены не только город, но Колоцкий монастырь, Гриднево и все окрестные деревни.

 

 

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!