kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 6.

Отступление от Москвы по смоленской дороге - Необыкновенные беспорядки в армии и полное расстройство ее - Переправа чрез Березину - Начало наших бедствий.

 

      Примерной заботливости наших врачей обязаны мы были тем, что провели ночь спокойно, а распоряжениями полкового начальства оказалось возможным отправить 6-го октября (24-го сентября) в Москву раненых офицеров и солдат. 5-го октября (23-го сентября) состоялось нечто в роде перемирия, и это был первый день, когда мы уже с давнего времени не слыхали канонады (1).

      Наш поезд, состоявший из нескольких сотен нижних чинов и до двадцати офицеров и сопровождаемый немногими пехотинцами и уланами, имел привал на половине дороги, в хорошо сохранившейся деревне. Меня хотели поднять с телеги, но, при первом же движении, я упал в обморок, и потому врач оставил меня в обозе, большая же часть раненых была размещена по избам. Телега моя была покрыта целою грудою кож, награбленных в Москве; добрая лисья шуба, также московская добыча, предохраняла меня от холода. На другой день мы продолжали путь и, около полудня, встретились с бывшею голландскою гвардией и с польскими легкоконными гвардейцами. Все эти господа были до крайности изумлены тем, что мы рассказали им. Один офицер, с которым я познакомился в Шартре, заметил: «Не хотят верить, что дела идут плохо; но я твердо убежден, что, с наступлением морозов, суд божий разразится над армией».

      Чем ближе подъезжали мы к Москве, тем чаще встречали войска, расположенные в ее окрестностях или фуражировавшие. Большей частью они принадлежали к кавалерии. Так, повстречались мы с 7-м уланским полком, который состоял при нашей дивизии, долго был с нами в Испании, но потом получил назначение в корпус Сульта - полк, знаменитый своею атакою на английскую гвардию при Альбуэре. Переночевав в нескольких милях от Москвы, мы въехали в столицу чрез Калужскую заставу. Опустошенные части города, чрез которые лежал наш путь, представляли зрелище страшного разорения; но физические страдания одеревенили меня до того, что я безучастно смотрел на окружавшие меня пожарища и руины. «Даже в Сарагосе не было ничего подобного», сказал мне поручик Горжинский, также раненый, ехавший со мною. Долго тащились мы по улицам, пока добрались до уцелевшего квартала столицы. Тогда говорили, будто сохранилось до двух тысяч пяти сот домов. Солдат поместили в лазарете, находившимся в каком-то пустынном углу; офицеры поступили в «Hopital de St.-Paul», как называли его французы. Мы нашли здесь много французских офицеров, которые ковыляли на костылях по двору или ползали, греясь на тусклом солнце. Когда меня стали поднимать с телеги, я опять впал в беспамятство и очнулся уже в комнате, наполненной кроватями с ранеными. Признаюсь, я не ожидал увидеть себя в таком порядочном лазарете. Комнаты были высокие, опрятные, хорошо проветренные, прислуга исправная, врачебная помощь отличная, пища обильная и вкусно приготовленная. Правда, мы лежала на мешках, набитых соломою, покрытых толстым сукном или шерстяными одеялами; но как мы уже несколько месяцев сряду не знали ничего, кроме бивуачной земли, то на таких, как теперь, кроватях, мы просто нежились.

      Когда нас внесли в лазарет, один французский офицер преусердно хлопотал и заботился о польских офицерах. Он рассказывал, как был тяжело ранен в бородинском сражении, именно в центральном peдyте, как польские офицеры давали ему водки и хлеба и приготовили ему приют. Тут я вспомнил об этом случае. Французский офицер лежал, недалеко от нашего правого фланга, со всеми, признаками смерти на лице. Я приказал солдатам снять с убитых русских несколько шинелей и положить на них раненого; потом мы накормили его кашей и дали ему несколько глотков водки. Офицер был ранен в верхнюю голень; другая пуля, пробив знак, засела в грудной кости. Спустя месяц и три дня, француз уже бодро ходил похрамывая и называл поляков своими спасителями. «Если бы все люди были так благодарны, как этот человек, на сколько иначе пошли бы дела на белом свете!» подумал я. Но много надобно претерпеть житейской опытности, прежде чем уразумеешь выражение Цицерона: «Ingratum si dixeris, omnia dixisti». («Сказав слово «неблагодарный», ты сказал все»).

      10-го октября (29-го сентября) старший хирург госпиталя осмотрел мою рану. Нога распухла не очень, но внешний вид раны был плох: края синеватые и воспаленные, нагноения никакого. «Там должно сидеть какое-нибудь постороннее тело», сказал хирург, исследовал рану зондом и надрезом расширил ее. Боль усилилась; подъем ноги и пальцы распухли. В таком положении я находился до полудня 13-го (1-го) октября. В этот день нам объявили, что нас повезут в Смоленск, всего в числе 400 офицеров и 12,000 раненых и больных солдат, и что с нами пойдет целая дивизия. Из обозного парка брали телег по двадцати, нагружали их и отправляли в сопровождении старшего надзирателя. Сто повозок образовывали отделение. 14-го (2-го) октября я попал в один из первых транспортов, в первое отделение, и, вероятно, этому обстоятельству был обязан сохранением своей жизни. Грязноватый, неповоротливый фельдшер, мосье Этьень, играл роль эскулапа при нашем отделении. В другое время, и при иных условиях, я не вверил, бы ему и собаки, но в нем было столько добродушия, ласковости, услужливости, что под конец я примирился с детиною. Первые дни, нашего печального путешествия прошли благополучно; но боль в ноге не унималась, и только в окрестностях Крымского мне показалось, что я могу шевелить пальцами, не ощущая адских мучений. При снятии повязки, найден был кусок угловатого свинца, выдвинутый нагноением. Не могу описать облегчения, мной испытанного. В этот день мы проехали Можайск. Я с ужасом прочитал на верстовом столбе: «От Москвы 99 верст», и стал рассчитывать, сколько оставалось до Смоленска...

      Поле бородинского побоища, особенно возвышенные места его, мы могли видеть очень хорошо. Трупы лежали еще в том же положении, как скосила их смерть, и, большею частью, совершенно обнаженные. Издали казалось, что на поле расположилось огромное стадо овец - так явственно белели трупы... Погода была ясная, но чувствительно холодная; в воздухе носились снежинки. К Бородину мы подъехали поздно и проследовали далее, по дороге к Колоцкому монастырю. О каком-либо помещении нечего было и думать; все мы провели довольно холодную ночь под открытым небом. От Колоцкого монастыря до Гжатска, расположены были польские войска, и потому земляки-сослуживцы оказывали нам всякого рода внимание: переменяли наших плохих лошадей на лучших, снабжали нас съестными припасами, т. е. хлебом, кашею, свиным салом и водкою, а иногда и свежим мясом. В Вязьме мы застали наш третий батальон. Здесь были принимаемы все меры, чтобы собрать поляков, находившихся в конвое, и вообще чтобы ввести порядок в следование обоза. Все казалось напрасным. Из всего конвоя едва половина насчитывалась в сборе, хотя дорогою мы ни разу не были атакованы. Те же польские войска, которые я видел в Вязьме, и которые дальше этого города не ходили, сохраняли еще полный порядок и молодцеватый вид; но все это были люди молодые, еще незакаленные в трудах. Только превосходные кадры и поддерживали их. Капитан Вандорф, с батальоном в 200 человек, провожал нас до Смоленска. Во всех своих распоряжениях он являл себя опытным командиром. Громкий голос малорослого, дородного, косоватого капитана, его несколько саркастический образ командования, быстрота, с которою он везде поспевал на своей бодрой лошадке, производила благое действие на солдат. Можно сказать, что если бы конвой везде быль в таком порядке, то, без сомнения, достиг бы цели в полном составе. Но бестолковщина и распущенность, возраставшие в армии после перехода через Неман, обнаруживались во всех частях и движениях. — «Mais, ma foi, que voulez-vous qu'on fasse dans des telles situations?... On gele, on crie de faim»...(«Да, помилуйте, что же делaть в таком положении?... Жалуются на холод и на голод»...) - вот что отвечали обыкновенно всякому кто пытался водворить порядок. А люди были в изобилии снабжены; хлебом, крупою и водкою, термометр еще не; опускался ниже 50 по Реомюру; снега выпало еще немного...

      4-го ноября (23-го октября)у в четыре часа пополудни, добрались мы в сырую погоду и в метель, до Смоленска. Мы отправились из Москвы 14-го (2-го) октября, также в четыре часа; следовательно, проехали 384 версты в двадцать один день, конечно, с несколькими дневками. Здесь, по крайней мере, мы надеялись провести: зиму и дождаться выздоровления, в сообществе любезных сослуживцев, офицеров одного из третьих батальонов польской дивизии, также бывшего в Испании. Некоторые офицеры видели, как мы ехали через мост, узнали нас по мундиру, остановили нашу телегу и, с дозволения капитана Вандорфа, повезли нас на свои квартиры. Помещение, конечно, не могло быть роскошным в домах разрушенных, наскоро исправленных для жилья; однако офицеры устроились в них вполне хозяйственно, имели коров, овец, свиней, запас вин, скирды сена и соломы, словом, все необходимое для зимовки. Солдаты также не были забыты: им сделали прибавку к рационам, наделили их очень хорошею одеждою. Батальоны несли, впрочем, трудную службу: они были посылаемы, для добычи продовольствия, в окрестности, в которых уже появились следы народного вооружения. Но как за продовольствием надобно было ходить далеко, то поиски продолжались часто по нескольку дней сряду. Этими поисками пользовались русские, чтобы тревожить отряды на возвратном пути; впрочем, до сих пор все схватки оканчивались в пользу наших людей, потому что лишь немногие инсургенты имели огнестрельное оружие. Кроме того, подобные мелкие столкновения приучали войска к перенесению больших трудностей, чему уже положил начало марш от Варты до Днепра.

      Шесть батальонов 1-го, 2-го и 3-го вислянского и 4-го, 7-го и 9-го польского пехотных полков, отправлявшие этапную службу от Можайска до Красного, состояли из войск хорошо одетых, дисциплинированных и снаряженных, всего в составе до трех тысяч, с несколькими сотнями штыков. Ротные командиры были в особенности отличные офицеры. Помню живо их отзывы о тогдашнем положении дел. По их мнению, можно было бы обратить Смоленск в «tete de cantonnement», на случай отступления; об этом никто не подумал. Правда, ежедневно пекли хлеб, запасались продовольствием, но подобные меры были далеко недостаточны; прежде всего следовало бы: позаботиться о достройке жилищ для солдат а вместо того уцелевшие дома всякий день разрушались. Все жили в каком-то чаду, ничем не оправдываемом, нимало не помышляя о дурном повороте кампании. Между тем, движение русских на, Калугу, о чем мы уже знали, темные слухи о небезопасности наших операционных линий и, наконец, убеждение, что, для отстранения беды, нам не доставало ни решимости, ни осторожности, а главное средств, поселяли в умах робость.

      В истине слов наших товарищей мы скоро могли убедиться по ходу наших собственных дел. Не было и речи о зимовке в Смоленске или о дальнейшем отправлении раненых и больных. Говорили, что это будет решено высшим начальством. Вдруг, 7-го ноября (26-го октября), батальон Рынаржевского получил предписание выступить в Красный и забрать с собою тех отсталых и мародеров, которые будут собраны на показанном месте. - «Советую вам, друзья», сказал нам батальонный командир, «воспользоваться настоящим случаем и убираться поскорее из этой чумной трущобы, где никто не позаботится о вас. Пока мы сами здесь, вы ни в чем не будете нуждаться; но кто знает, долго ли мы останемся в Смоленске? Не лучше ли вам ехать с нами?» Мы не заставили повторять сказанного. Телеги наши были исправлены, обильно снабжены сеном; взят был и запас съестного, и на другой день, рано утром, повозка наша выехала на дорогу, по которой выступил, корпус Даву. Нас было трое раненых на одной телеге: капитан Зелинский, поручик Горжинский и я. Другие повозки собирались очень медленно, так, что в сборе оказалось их десятка два, с несколькими сотнями человек. К нашей радости, мы нашли в конвое капитана Вандорфа: ему приказано было сопровождать обоз до Дубровны, так как, по слухам, на дороге показались казаки. Батальонный же командир, старик Рынаржевский, превосходно устроил свое дело. Он сформировал из своих людей команду посаженных на коней пехотинцев, которые носили ружья на перевязи, были распределены везде и образовывали авангард и арьергард, исправляя, в то же время, и полицейскую службу. Он называл их своею лошадиною пехотою, в противоположность верблюжьей конницы, сформированной некогда Наполеоном в Египте. Пехоту командир батальона держал в сомкнутом строю, и, в таком порядке, мы двигались быстро при холодной погоде.

      В Дубровне, 9-го ноября, (28-го октября), мы простились с капитаном Вандорфом, ,которому; были обязаны; нашим сбережением и скорой отправкою. Расставаясь с нами, он сказал: «Друзья, все мы погибнем здесь; Вы, может быть, увидите родину, и если я не ворочусь, дайте знать в Калиш, где вы видели меня в последний, раз… Да благословит вас Бог, братья!»... С этим словом, он дал шпоры своему рыжему коню и поскакал к роте.

      10-го ноября (29-го октября) прибыли мы в Оршу, но нашли здесь все в величайшей суматохе. Говорили о проигранном сражении, о предстоявшем приходе русских. Даже в комендантском управлении не оказалось ни души. Все те, которые хотя как-нибудь могли двигаться, были направлены на Толочин. Видя, что нам нечего надеяться на кого-либо, мы решились следовать тем же путем. Вся дорога была покрыта отсталыми и одиночными солдатами; конвой, человек в сто, шел в голове колоны, а что делалось позади, о том он вовсе не заботился. В одной большой деревне, верстах в одиннадцати от Толочина, мы устроились на ночлег; но едва успели обогреться, как крик: «казаки! казаки!» поднял всех на ноги. Мы, раненые, заковыляли к конвойному офицеру, который поместил своих солдат в большом хлеве и сделал распоряжения к обороне. Скоро обнаружилось, что за казаков приняли конных крестьян, которые, чтобы не быть ограбленными, пробирались к своим полям проселками. Бургомистр уверял, что страна совершенно покойна и что о русских войсках нет ни духу, ни слуху.

      Укрепленные физически и морально, мы выехали из Толочина 14-го (2-го) ноября по направлению к Бобру, ночевали здесь в том самом доме, где вскоре потом имел квартиру Наполеон, а на следующий день добрались еще засветло до Борисова. Здесь нам отвели небольшой красивый домик вне города, на высоте, откуда можно было видеть часть течения Березины и предмостное укрепление. Хозяин наш, старый шляхтич и солдат Костюшка, как он называл себя, принял нас весьма радушно и, вместе с женой своей, служившей, прежде в барском доме, истощался во всякого рода любезностях. Однако; уже к вечеру вся эта радушная встреча омрачилась. Старый лесничий, с другого берега реки, навестивший нашего хозяина, сообщил, ему, что много толкуют о скором приходе русских и что французы очистили Минск. Мы, с своей стороны, поручили нашему хозяину собрать об этом более точные сведения в городе. Он скоро вернулся со своим знакомым, который подтвердил справедливость слухов. Жена старого шляхтича не смутилась однако, продолжала хозяйничать и, по рецепту друга моего Зелинского, приготовила нам вкусное подогретое пиво. Готовясь завтра, ранним утром, отправиться в дальнейший путь, мы легли спать. Но человек предполагает, Бог располагает! Когда ровно в восемь часов мы собирались на рыночной площади, все здесь волновалось в величайшей суматохе: сообщение с Вильною и Минском было, говорили, прервано. II n'y a pas moyen de passer... Конвойные, ходившие накануне в Вильну и разогнанные казаками, принесли самые достоверные известия. Нам велено было приостановиться впредь до нового приказа. Такое распоряжение озадачило нас тем сильнее, что ничего подобного мы не ожидали. Проехать от Москвы шесть сот четырнадцать верст благополучно и вдруг видеть все надежды исчезнувшими!... Долго совещались мы с нашим хозяином о том, не пуститься ли на счастье в Вильну - он и слышать не хотел о том.

      16-е (4-е), 17-е (5-е) и 18-е (6-е) прожили мы в Борисове. Ежедневно получались все более и более мрачные известия. 16-го (4-го) ноября уже было достоверно известно о движении русских по минской дороге; 19-го (7-го) приехал в Борисов генерал Брониковский, бывший губернатором или комендантом в Минске. Город был переполнен всякого рода людьми в самых пестрых костюмах, остатки формировавшихся полков, бежавшими поляками и теми негодяями, которые, прикрываясь благороднейшими наименованиями, следуют за армиями, но на самом деле позорят ее, повсюду влекут за собою разбой и грабеж, ведут низкую торговлю возвышенными чувствами. Челядь беглых панов-патриотов, писцы, слуги, повара, войты и садовники, нахлынувшие из Варшавы и из других мест, и с понятиями о золотой вольности старого польского шляхетства принесшие с собою разнузданность, завладели в городе всеми уголками. Все харчевни и кабаки были переполнены польскою сволочью, где она день и ночь играла в карты и пьянствовала. Некоторые из этих молодцов ворвались и в нашу квартиру и хотели занять ее, будто бы для какого-то пана-кастеляна; но когда им объявили, что пану-кастеляну будет всажена пуля в лоб, если он явится без квартирного билета, негодяи ушли и больше не показывались. Однако наши денщики и хозяин караулили дом всю ночь. Генерал Бровниковский, уже достаточно доказавший свою неспособность распоряжениями в Минске и обязанный должности коменданта, вероятно, преувеличенным похвалами маршала Сюше его военным дарованиям, не умел обуздать и собравшуюся в Борисове сволочь.

      20-го (8-го) прибыл со своею дивизией генерал Домбровский. Все предались наилучшим надеждами, но именно теперь должны были начаться наши страдания. О марше Домбровского мы узнали, много нехорошего: общий голос говорил, что он мог бы придти в Борисов наверное двадцатью четырьмя, часами раньше. Потом мы узнали из достоверных источников, что пан-генерал, желая дать своей супруге возможность проехать безопасно в Могилев, направился к мосту или к переправе при Якчицах. Он двигался по обоим катетам треугольника, тогда как ему следовало идти кратчайшим путем. (Так, по крайней мере, показывает Прондзинский в своем дневнике, из которого я только заимствую факт).

      Время, проведенное в Борисове, послужило мне в большую пользу: я усердно упражнялся в хождении на костылях. 21-го (9-го) русские произвели успешную атаку на мост. Хотя и легко судить после одержанного успеха и основываясь лишь на поверхностном взгляде, однако уже тогда мне казалось, что генерал Домбровский плохо начал дело. Незнакомый с местностью, он выбрал, для расположения войск, тет-де-пон вовсе не прикрывавший моста, и, вдобавок, не имел прочной связи с генералом Брониковским, который должен был прикрывать мост. Если бы русские не упорствовали в нападении на предмостное укрепление, то овладели бы мостом с меньшими потерями и раньше. К тому же, Брониковский и Домбровский маневрировали каждый по своему усмотрению. Брониковский, гораздо больше знавший толк в хороших обедах, чем в войне, водил свои войска против русских частями, которые и были везде разбиваемы. Понимай эти господа лучше свое положение, они соединили бы свои силы, и явились бы на поле сражения сильнее, нежели был генерал Ламберт в момент атаки. Для уравновешения боя с противником, вполне было бы достаточно прекрасной дивизии Домбровского, которая состояла из 1-го, 6-го, 14-го и 17-го пехотных полков, 1-го конно-егерского и 12-го уланского полков, из одного полка литовского и двух превосходных маршевых батальонов, и легко могла бы притянуть к себе кавалерию Канопки (2).

      Когда, утром, мы из нашего домика следили за приготовлениями к бою, за передвижениями войск и были свидетелями наступления русских к мосту, надежды наши крепко поубавились. «Посмотри, любезный друг», сказал мне Зелинский, «наши наделают глупостей и потеряют мост. Думаю, что нам следует запрягать лошадей и вернуться к Бобру». Мы еще более укрепились в своем намерении, когда хозяин сказал нам, что французская кавалерия пошла этою дорогою. Мы отложили, однако, наш отъезд еще на несколько часов. По временам, ядра с противоположного берега падали по близости нашего жилища; но когда мы заметили, что бой приближается к мосту, то сели в телегу и направились к Бобру. Тоже сделали и многие другие, так что мы скоро очутились в длинном обозе. Широкая дорога представляла зрелище настоящей борьбы телег: виновниками ее были бродяги, которые, теснясь, задерживали всю колону. Проехали мы в таком беспорядке с час, когда позади послышался громкий крик: «прочь с дороги! направо! налево! казаки!...» Вслед за этими криками, неумолкаемо раздававшимися, промчались мимо нас, во множестве, будто иступленные, те негодяи, о которых я упоминал: они гнали напропалую, рубили саблями, стреляли из ружей и из пистолетов. Иные были окровавлены, по причине ли ран от неприятеля, или вследствие схватки между собою - не знаю; но эта картина наэлектризовала весь обоз: послышались крики, ругательства, проклятия; началась скачка в запуски; там и здесь опрокидывалась повозки... К нашему счастью, казаки не являлись, и потому мало по малу все успокоились, хотя гром пушек, со стороны Борисова, становился все сильнее и сильнее. В Бобры приехали мы поздно. Местечко было переполнено обозами, ранеными, бежавшими солдатами всех родов войск; повсюду господствовала страшная неурядица. Бургомистр был в отчаянии: он подвергался оскорблениям, бродяги поселились в его канцелярии и хозяйничали там. После продолжительных поисков, мы нашли, наконец, за деньги маленькое помещение в домике самого отдаленного предместья, где могли укрыться, по крайней мере, от ветра и непогоды, ибо с некоторого времени, наступила оттепель, продолжавшаяся, кажется, до последней трети месяца, хотя термометр прежде стоял ниже нуля на многие градусы. Ночь прошла спокойно; слышались только выстрелы, да крики пьяных.

      Утро не принесло никакой перемены. Мы серьезно стали совещаться между собою о том, что нам предпринять. Что все сборище в Бобре, в числе нескольких тысяч человек, не выдержало бы и малейшей атаки казаков, это было дело ясное. Притом, все происходившее на наших глазах поражало нас своею необычайностью. Как ни был велик беспорядок при нашем движении от Немана, но все-таки войска походили на регулярную армию; то же, чему мы были свидетелями начиная от Борисова, превышало всякое вероятие. Мы послали хозяина нашей квартиры в город посмотреть и послушать, и дали ему несколько грошей на водку. Это был отставной солдат, служивший прежде в польской, потом в русской артиллерии. Часу в двенадцатом, когда мы только что позавтракали кашею, возвратился наш дипломатически агент. Хотя и в полпьяна, он вел, однако, связный рассказ, и поведал нам, что утром пришли войска из Толочина, что, ждут самого Наполеона, что в городе всякий сам себе пан, что прибывшее солдаты обнаженными саблями очищали для императора дома и выгоняли из них всех, даже раненый и больных. Мы решили, на общем совете, самим отправиться в город, то есть я и Горжинский; Зелинский же остался дома смотреть за лошадьми и за квартирою. В начале второго часа добрались мы до площади. Резкий ветер и холод в несколько градусов, внезапно наступивший, подсушили грязные улицы. Толкотня и распущенность войск представлялись нам точно в таком виде, как описывал наш посланец; но нас поразило то, что мы почти не видали вооруженных. Что солдаты были в самых фантастических и смешных костюмах, это мы извиняли суровостью времени года и снисходительным взглядом добрых французов на дисциплину и на порядок вообще; но солдаты без оружия - такого понятия мы не могли вместить в своей голове. Когда 6-го октября (24-го сентября) мы оставили армию, она хотя и была значительно ослаблена, так как при обозах находилось множество безоружных, однако ружья везлись на телегах, и сами солдаты были назначены лишь для прикрытия. Теперь же толпы безоружных и деморализованных людей, из которых, относительно; только немногие носили на себе следы голода и лишений, являли позорище неслыханное. Сначала мы думали, что солдаты присланы в город для приемки провианта, и потому я спросил некоторых, где расположены бивуаки части. Никто не дал мне ответа на этот вопрос. Наконец, нам попался гвардейский офицер, к которому я обратился с вопросом: где гвардия, где дивизия Клапареда.

      - Ma foi, . отвечал он, где теперь ваша дивизия, сказать не умею; но она конвоирует казну и трофеи... Полагаю, что, на днях, придет сюда... Да вы-то как попали сюда?

      Я рассказал ему вкратце все наши похождения и борисовские приключения.

— Да разве русские в Борисове ?

— Вероятно, что так! Я выехал оттуда в то самое время, когда они атаковали мост и наши отступали.

      Это известие, казалось, в высшей степени озадачило моего доброго француза: отойдя несколько шагов, он вернулся и, ради удостоверения, спросил:

— Вы adjutant-major висленского легиона?

— Capitaine-adjutant-major 2-го полка висленского легиона, отвечал я.

      У прежнего нашего помещения я заметил двух гвардейских жандармов, обыкновенно сопровождавших императорскую главную квартиру; но сам Наполеон еще не приезжал. Долго смотрел я на безотрадную и жалкую картину толпившейся сволочи. «Заметьте капитан», сказал мне поручик Горжинский, «ведь, по большей части, все эти бродяги парни здоровые и сильные... Решительно ничего не понимаю. Вероятно, они посланы сюда из лагеря с какою-нибудь целью, да и сами лагеря где-то здесь по близости...» Пока мы разговаривали, на углах улиц стали собираться группы, повидимому, для того, чтобы прочитать выставленные плакаты. Мы приблизились и увидели прибитый к стене дневной приказ, в котором очень резко порицалось поведение отсталых и мародеров и повелевалось немедленно возвратиться к своим частям, расположение которых было тут же поименовано. Жандармам поставлялось на вид действовать решительно и восстановить порядок и дисциплину. В заключение, ослушникам грозили военным судом. Некоторые солдаты громко читали группам этот приказ, но он не произвел на слушателей ни малейшего впечатления. Если бы были средства сгонять, собирать и вооружать всех прибывавших бродяг, тогда имелась бы возможность отправлять их к своим частям, а приказами да красноречием теперь ничего нельзя было достигнуть.

      Начало этим чудовищным явлениям было положено еще на марше в Москву, в Москве же или, точнее, при выступлении оттуда, они разразились во всей силе, и то, что совершалось теперь, было только следствием полнейшего пренебрежения дисциплиною. Нам лично могло служить утешением только то, что мы не видали в этой вавилонской бестолковщине ни одного солдата нашей дивизии.

      На другой день, хозяин нашего жилья опять пошел в город. Стужа, между тем, усилилась и ночью нас прохватило порядком. Мы решились, во что бы то ни стало, отыскать другой ночлег и ждали только возвращения хозяина. Он принес известие о прибытии войск, вследствие чего мы поспешили в город и нашли множество солдата, бивуакировавших на площади и повсюду на улицах. Часть безоружной сволочи однако исчезла, и нам удалось отыскать сносное пристанище в конюшне постоялого двора, где уже лежало довольно много раненых. Изба, примыкавшая к конюшне, была занята несколькими генералами. Закутавшись в одеяла, мы лежали на соломе или, вернее, на конском навозе, и ожидали чем все кончится. Вблизи вооруженных войск мы чувствовали себя, однако, безопаснее. Вдруг пришла толпа офицеров всех чинов с требованием, чтобы комната и конюшня были очищены безотлагательно для князя «вице-конетабля» (Бертье). Напрасны были все протесты. «Nous vous delogeronus de vive force!» («мы выгоним вас!») кричали штабные офицеры. Но французы и не думали повиноваться. «Жестоко с вашей стороны», возражали они, «поступать так с бедными ранеными: мы готовы скорее быть убитыми, чем выгнанным». Во время этих споров приехал сам князь и через сени направился в комнаты. Немедленно явились к нему несколько раненых офицеров с жалобою на насильственные действия его штаба и просили не выгонять их из конюшни. Князь согласился: для себя об оставил комнату, а в сенях расположились штабные чины. Хотя всю ночь продолжалась беготня, однако мы лежали в тепле и нам было гораздо удобнее, чем у нашего хозяина-артиллериста. На другой день, утром, солдаты нашей дивизии дали нам знать, что завтра полк прибудет наверное. Как ни обрадовала нас эта весть, но нам оставалось, еще ждать длинную-длинную ночь. Мы узнали также; что накануне вечером прибыл император и поместился в том доме, где мы приютились первоначально: это была одноэтажная, низенькая изба с небольшим крыльцом, поддерживаемым двумя бревнами. По обе стороны дверей были просторные комнаты с сенями. В смежном .строении хотели поместить Бертье, но здесь крыша уже провалилась и домишко был необитаем. Этому-то обстоятельству мы и были обязаны честью, что князь вице-конетабль квартировал у нас.

      У входа в комнату, занимаемую Наполеоном, стояли два гренадера старой гвардии; перед домом бивуакировали от сорока до пятидесяти человек. Кроме того, на торговой площади расположился пикет. Как все изменилось с тех пор, как я видел в последний раз гвардию в Кремле! Тогда она красовалась в полном блеске; теперь, сокрушенная бедствиями похода, в изорванных мундирах, она много утратила своей величавости, хотя старые, загорелые лица солдат все еще носили на себе воинственный отпечаток. И без того всегда угрюмые усачи стали еще необщительнее и суровее. Императора мы не видали.

      Конюшня наша наполнилась, между тем, новыми пришельцами, и мы лежали друг возле, друга как сельди. С томительным нетерпением ждали мы утра, которое, казалось нам, наступало медленнее обыкновения. С первым же лучом света были мы на ногах и поспешили к бивуачным огням какой-то части войск поблизости. Повсюду господствовало глубокое безмолвие; густой туман, при порядочном холоде, закутывал все темною пеленою; многие костры погасли и были оставлены: другие заботливо, поддерживались. Зловеща была эта тишина... почти никто не говорил ни слова. Я вспомнил время, когда мы проходили здесь в первый раз. Контраст разительный! Тогда - полные победного мужества и надежд; теперь - беглецы, разбитые, преследуемые, жертвы холода и голода, быть может накануне позорного плена, и, вдобавок, раненые!.. Тогдашние разговоры, тогдашние суждения опять пришли нам на память, и, в своей безотрадном положении, мы горько подшучивали над своей дальновидностью относительно того, что теперь сбылось на деле...

      Часу в девятом, наибольшая часть войск поднялась и направилась к Наче, другие пошли, по слухам, к Борисову, который так же легко, как быть потерян, опять попал в наши руки (3). Число вооруженных и отчасти еще соблюдавших строй простиралось от пяти до шести тысяч человек, но между, ними было много таких, которые, соединившись группами, не примыкали ни к одной части и не имели в виду иной цели, как уйти по-добру по-здорову, хорошенько пограбить и только для того воспользоваться своим оружием. Это был самый опасный разряд людей: в то время, когда рассчитывали на возможность их употребления, они незаметно ускользали с глаз начальников. Полагаю, что большая часть подобных людей состояла из тех мародеров, которые, по переходе чрез Неман, не пошли за армией и повсюду распространяли беспорядок и грабительства. В продовольствии нуждались, сколько я заметил, преимущественно несчастные раненые, и именно офицеры. Если бы в армии было побольше дисциплины и порядка, то первоначальные события, о которых столько толковали, конечно остались бы без влияния на нее. Тьер верно обрисовал это, сказав: «lа dissolution d'une armée était une de ces maladies, qui ne peuvent s'arrêter qu'avec la mort même du corps, qui ne est atteint». («Разложение армии было одним из тех недугов, которые оканчиваются только со смертью тела, ими одержимого»).

      24-го (12-го) ноября пришла наконец наша дивиз1я. Не могу выразить радости моей при свидании с товарищами, - «Ну, не предсказывал ли я вам», обратился ко мне капитан Лихновский, «что дело тем и кончится? Вы, молодые люди, не хотели верить нам, старикам. Только теперь начнется настоящая война...»

      В так называемом втором сражении при Тарутине, 18-го (6-го) октября, дивизия наша, обороною Спас-Купели, спасла корпус вице-короля от верной гибели, что было признано всеми, и однако она потеряла далеко не так много, как 4-го октября (21-го сентября), в тот день, который наш полковой командир всегда называл лучшим днем полка в эту кампанию. Позже, ей было поручено охранение «трофеев и казны» (des trophees et du tresor), хотя по временам и употребляли ее для подкрепления некоторых корпусов, например при Красном. Не могу сказать, чтобы я нашел разницу в наружном виде между людьми старой гвардии и нашими; напротив, наши казались бодрее, так как поляки, по своей натуре, вообще не унывают, когда видят, что начальники делят с ними и горе, и радость. Помню, что вечером, на бивуаке, солдаты шутили и забавлялись. Один из них, одетый старухою, но в гренадерской шапке, всячески кривлялся и дурачился, но лишь только товарищи закричали: «казаки, казаки!» сбросил с себя шапку и слезно стал просить: «pardon, monsieur le kosak!» - намекая тем на одно дело, в котором французы не поддержали поляков. Эта шутка была, впрочем, запрещена офицерами.

      Теперь, когда стала известна горькая истина, прежде всего надлежало позаботиться об обеспечении участи больных и раненых и о принятии мер к сохранению обоза. Правда, мы все еще питали слабую надежду достигнуть моста и Борисова, однако нужно было приготовиться ко всякого рода случайностям. Несмотря на приказание Наполеона, отданное в Орше, сжечь все повозки, осталось их много; они-то и были нагружены ранеными, и на другой день, рано утром, отправлены к Наче, под надзором опытного сержанта. Все тяжести, уменьшенные до крайней степени, были распределены, в мешках, по другим телегам таким образом, чтобы, в случай надобности, их можно было положить на отпряженных лошадей для дальнейшего препровождения.

      Раненые офицеры дивизии, в числе, кажется, одиннадцати, и легкораненые солдаты остались при колоннах. Все это было устроено полковым командиром, без всяких сношений с генералом Клапаредом, утратившим у офицеров всякое уважение. Да я и не видал его. 25-го (13-го) прибыли мы в Начу. Погода стояла холодная, но ясная. В хлебе и крупе мы не нуждались; чая, сахара и рома хотя было и немного, однако вечером и утром каждый из нас получал по стакану чая. 26-го (14-го) выступили к Борисову; куда отправился и Наполеон из Лосницы, где находилась главная квартира. Наш полковой командир, неоднократно подъезжавший, на марше, к моей телеге и расспрашивавший меня о положении Борисова, догадывался, что Наполеон намерен форсировать здесь переправу чрез Березину. Я не отрицал возможности овладеть мостом, но, хорошо зная состояние армии, считал решительно несбыточным дебуширование оттуда.

      По приходе в Борисов, дивизия расположилась недалеко от нашей прежней квартиры, и мы решились опять занять эту квартиру; но дом был уже пуст, разграблен, двери и оконные рамы выбиты, вероятно на костры; ни хозяина, ни хозяйки не оказалось. Кое-как устроились мы в развалине, но вечером получили извещение, что в десять часов дивизия выступает далее. А куда?.. Мы приготовились ко всему худшему... На бивуаке я обменял у подполковника Регульского прекрасную, но слишком тяжелую для слабого пешехода лисью шубу на русский кафтан; потом купил у солдата большое бумажное одеяло, окутал им себе голову и шею, закрыл крест на крест грудь и попросил завязать на спине узел. Костыли мои еще прежде солдаты обвернули кусками овчины.

      Лишь только мы выступили, начался сильный снег, продолжавшийся всю ночь. Тихо проследовали мы через Борисов, потянулись по течению Березины и, после неисчислимых остановок и препятствий, добрались до деревни, неподалеку от реки. На противоположном берегу горели неприятельские костры. В деревне отдохнули мы часа четыре и пустились далее, беспрестанно останавливаясь. Снегу выпало по колено, к счастью, в атмосфере господствовала полная тишина, а иначе всякое движение было бы невозможно. На рассвете, мы сделала привал у опушки леса; впереди, слева, виднелись бивуачные огни. Никто из полковых командиров не знал что будет. Наконец, когда совсем рассвело, заметили мы перед собою убогую деревушку домов из двадцати пяти, на скате нескольких высот, окружавших ее амфитеатром, а вокруг ее много войска. Это была Студянка. Мы увидели также наведенный через реку мост и по тy сторону его наши войска. Все это крайне обрадовало нас и разом изменило мрачное настроение нашего духа. Батальоны построились, друг возле друга, в батальонные колонны; под ружьем могло быть от 1,800 до 1,900 человек. Спустя несколько времени, из одной избы вышел Наполеон, окружённый маршалами и генералами (4). Он был в сером бекеше на меху, но левою рукою отбросил полу нaзaд, так что можно было хорошо рассмотреть его лакированные сапоги и белые штаны. На голове, как и всегда, имел свою маленькую шляпу. На лице его незаметно было выражение какого-либо волнения или тревожного чувства; он говорил с престарелым генералом (Эблэ), почтительно стоявшим без шляпы; возле быль Мюрат, в серой меховой шапке, с султаном из перьев цапли, и в короткой бархатной шубе, опоясанной саблею. Король неаполитанский подходил к нашему полковому командиру, которого полюбил с тарутинского сражения, и перекинулся с ним несколькими словами. - «Что вы думаете делать с вашими ранеными?» сказал он ему, указывая на нас. - «Они, если можно, последуют за нами», отвечал полковник. Рана, полученная Мюратом при Абукире и раздробившая ему челюсть в ту минуту, когда он взял в плен сераскира, эта рана, обыкновенно мало заметная, теперь, покраснев от холода, выказывалась довольно явственно. – «Какая насмешка судьбы!» думал я: - «Мюрат на мосту у Вены в 1805 году и здесь, в 1812, на Березине!.. » Полковой командир, указывая на меня, заметил: «вот тот офицер, который так мужественно вел атаку под Винковом: я постараюсь взять его с собою».—« Молодецкое дело, геройская атака!» воскликнул Мюрат... «Этого я не забуду; а покаместь жалую ему королевский орден...» Я, однако, никогда не получал этого ордена, да он скоро и попал в категорию тех вещей, обладанием которых неловко было похвалиться. Самого храброго короля постигла еще горшая участь...

      Бертье и вице-король Евгений были в шубах: Ней в легкой темнозеленой шинели; адъютанты и ординарцы, большею частью, в сюртуках или в легких плащах. Снег перестал и день обещал быть ясным. Утром температура не превышала двух или трех градусов; к полудню стало свежее. У моста я видел Дюроке, память которого осталась чистой и жизнь которого, начиная от осады Тионвиля, где он служил в армии принцев, до Рейхенбаха, где, в 1813 году ядро прекратило его дни, являет образ истинно-благородного рыцаря. Хорошо рассмотрел я тут же Нея, квадратную фигуру, крепыша, с красным, могу сказать дерзким, лицом и с рыжеватою бородою, благообразного и видного собою Мортье, Нарбонна, в оригинальном старомодном головном уборе, и многих других. Гвардейские жандармы, в полном снаряжении, опрятно одетые, но на исхудалых до крайности конях, образовывали широкий круг около доступов к мосту и не пропускали ни одного безоружного. Мы слезли с телег и, поместясь в интервалах батальонов, имели полную возможность и время наблюдать всю сцену.

      Было часов десять, когда дивизия наша получила приказание перейти мост. Когда мы сели на телеги и намеривались последовать за колонами, послышался возглас: «les voitures ne passent pas!» («повозки не могут ехать»); мы уже приготовились к этому, сошли с телег и побрели за полком, бросив и повозки, и своих мышиного цвета лошадей, на которых ехали от Смоленска. При самом входе на мост также стояли жандармы; они закричали нам: «il n'y a que les combattants qui passent» («проходить могут только строевые»); но на этот раз мы протестовали. «Confondre les blesses avec les trainants est une infamie; mieux vaudrait-il de nous bruler la cervelle», возразили мы («смешивать раненых с бродягами бесчестно, лучше было бы застрелить нас»). Жандармы оставались непреклонными, ссылаясь на данное им повеление. Один артиллерийский штаб-офицер прекратил спор тем, что приказал пропустить нас, как принадлежавших к полку, только что перешедшему. Мост, относительно своей постройки и прочности, не был бы, конечно, одобрен так называемыми экспертами, и, по истине, чудо, что он мог быть наведен. Река имеет здесь от 150 до 160 шагов в ширину и течет медленно по болотистому ложу. В наиболее глубоких местах могло быть от 8 до 10 футов глубины; но дно было тинистое, как показывал и цвет воды. Лед шел сильный, некоторые льдины имели от 10 до 15 квадратных футов. Мост не представлял ровной поверхности; иные бревна погрузились, особенно у противоположного берега: здесь часть моста была даже залита водою, достававшею до лодыжки. Если, вспомнить, что для постройки моста не имелось никакого материала, что успели спасти лишь несколько, телег со скобами и гвоздями, да две походные кузницы и кое - какие повозки с углем, что предварительно должно было сломать ближайшие избы и срубить деревья, что люди работали по плечи в воде, покрытые ледяною корой, то, по справедливости, можно отнести постройку моста на Березине к одному из самых геройских военных подвигов, которыми так богата кампания 1812 года. Тиер верно и живо изобразил эту картину; он только не довольно резко оттенил некоторые ужасающие сцены.

      Хотя берег у Студянки и господствовал над противоположным, однако этот последний как бы был создан для энергичной и упорной обороны. Только предположение адмирала Чичагова, что Наполеон переправится ниже Борисова, могло побудить его оставить без наблюдения подобный пункт к северу (5). С 24-го (12-го) числа, пополудни, французы были в Студянке и тотчас же занялись приготовлениями к переправе. 25-го (13-го) приготовления, приняв большой размер, уже не могли производиться скрытно. Притом некоторые части кавалерии переправились и атаковали русские посты. Позже последовали вольтижеры, которых кавалеристы посадили на своих коней, и совершенно отбросили неприятельские посты. Наконец, целая кавалерийская дивизия, правда только в семьсот лошадей, переплыла через реку и окончательно оттеснила русских. 26-го (14-го), рано утром, спущен был на воду первый мост, а в час пополудни, перешли чрез этот первый мост (потом был наведен второй, шагов, на триста дальше) первые войска второго корпуса, под начальством маршала Удино и генерала Домбровского, довольно хорошо сохранившиеся, хотя, конечно, немногочисленные. На другой день перешли другие части. Император, с неутомимою энергией руководивший постройкою моста и переправою войск, имел 27-го (15-го) главную квартиру в Заньоках, позади расположенных здесь войск. Наша дивизия стояла недалеко от моста в роще, но к вечеру получила приказание последовать за корпусом Удино; тяжестям и раненым велено было ждать дальнейших распоряжений. Мы были очень рады этому и немедленно послали людей высмотреть, нельзя ли как-нибудь добраться до наших телег и перевезти их. В течении дня нечего было и думать о том; но вечером наши люди беспрепятственно перешли туда и обратно: мост был совершенно свободен и лишь немногие воспользовались им. Однако по ту сторону моста телеги и люди столпились в такой степени, что распутать этот клубок не представлялось ни малейшей возможности. Находившийся при обозе офицер объявил, что он подождет еще несколько часов, и если убедится в неисполнимости дальнейшего следования, то постарается спасти что можно, а телеги бросить. Так и случилось на другое утро.

      Вечером 27-го (15-го) перешли по мосту корпус Даву и поляки. Состояние этих войск внушало нам доверие, и если бы мы не имели положительного приказания не трогаться, то примкнули бы к ним тем охотнее, что долго находились в связи с обеими частями.

      Поздно вечером и далеко за полночь слышалась с противоположного берега канонада. Это был тот бой, который решал судьбу дивизии Партуно (6). Впрочем, ночь провели мы сносно, имея в изобилии дрова для костров, и ежеминутно получали известия из лагеря, находившегося, полагаю, в окрестностях Брилей.

      Ранним утром услышали мы глухой треск. Вскоре стали появляться раненые и рассказывали, что началось сражение, что русские атаковали стремительно. Ветром, в самом деле доносились до наст звуки подобные ружейным, но они походили более на те, когда рубят лес. Долго оставались мы без всяких известий, наконец узнали, что Удино ранен и что место его заступил Ней. Между тем и число появлявшихся к нам раненых возрастало быстро; они говорили о многих наших убитых и тяжелораненых офицерах. Вскоре прибыли генерал Клапаред и подполковник Регульский, также раненые, но легко. К вечеру разнесся слух, что сражение решено кавалерийскою атакою, причем было взято в плен несколько тысяч человек. Все мы обрадовались и ободрились (7).

      И на другом берегу кипел не менее жаркий бой, и хотя маршал Виктор, со своими тремя слабыми дивизиями бергских, голландских и польских войск, не потерял ни фута занятой им позиции, хотя победа казалась на его стороне, однако печальные последствия общего положения не могли быть устранены. Шамбрэ, Тиер и друге историки правдиво и верно описали сцены, вскоре затем здесь разыгравшиеся (8).

      Я уже сказал, что повозки дивизии остались на другом берегу. Когда начало смеркаться нам приказано было выступить к Зембину, куда направился корпус Даву. Достигнув, после непродолжительного марша, Гайны, широкой, болотистой, совершенно свободной от льда реки, мы чрезвычайно удивились, что русские не сломали здесь моста - иначе спасение наше было бы немыслимо. Если же, вдобавок, принять во внимание отвратительные проселочные дороги, бесконечные бревенчатые гати, речки, чрез которые, несмотря на холод, надобно было переходить, и сопряженные с тем затруднения, то трудно понять, почему русские не воспользовались выгодною местностью и не прихлопнули здесь французскую армию. Вероятно, убеждение, что дело и без того кончится само собою отклонило их от принятия решительных мер, а быть может и благоговение некоторых отдельных личностей пред Наполеоном удерживало нанести ему последний удар (9).

      В Зембине нашли мы множество бивуачных огней. Было холодно, очень холодно. Там и здесь, вокруг костров, лежали трупы. «Вот нахлынут сюда бродяги, так мы погибли! Лучше поскорее убираться!» говорили у нас, и наша небольшая колона потянулась дальше. Мы следовали сомкнутыми рядами, однако при каждом привале недосчитывались нескольких человек. На рассвете стужа усилилась. Еще в темноте нагнали мы вереницу пустых зарядных повозок, наполненных ранеными; некоторые из них обращались к нам с раздирающими сердце мольбами предать их смерти.

      При такой-то трагической обстановке продолжалось наше движение. Ежеминутно встречали мы мертвых и умирающих, офицеров и солдат, которые, в изнеможении, садились у дороги и ожидали смерти. Солнце встало кроваво-красное; стужа была жестокая. Остановились у одной деревни, где были разложены костры. Там мы нашли группы живых и мертвых, разместились кое-как и вступили в наследство тех, которые, заснув, сошли со сцены жизни. Проходившие мимо солдаты нашей дивизии рассказывали, что она не существует, что и полковые, и батальонные командиры, и почти все офицеры или убиты, или ранены, и что уцелевшие небольшие команды сопровождают знамена. Можно себе вообразить, как поразило нас это известие. Следующий переход, до Плещениц, продолжался почти тридцать часов: мы прошли, в двадцать четыре часа, тридцать с небольшим верст. Здесь, в одной отдельной избе, лежали вповалку здоровые, раненые и мертвые, и мы принуждены были расположиться под открытым небом, у большого костра. Здесь же узнали мы, что русские атаковали и формально окружили маршала Удино, раненого на Березина и ночевавшего в деревне с конвоем из какой-нибудь полусотни человек, но что его выручили войска Даву, следовавшие по этой дороге. Бой длился несколько часов, и сам маршал нашелся вынужденным прибегнуть к своим пистолетам. Окна и двери еще носили на себе следы пуль (10).

      Мы решились провести у костра часть ночи, и в то время, когда одни солдаты поджаривали кусочки конины, а другие пекли лепешки из овсяной муки, найденной в деревне, мы пытались подкрепить себя сном. Но ужасные картины, нами виденные, произвели такое потрясающее впечатление, что сон бежал от нас. Я видел солдат, которые, не снимая с себя ранцев, дремали сидя на бревнах.

      Во втором часу пополуночи, при страшной стуже, двинулись мы к Молодечно. Трупы людей и лошадей, повсюду разбросанные, обозначали путь, освещенный звездным небом. Наша колона становилась все меньше и меньше. Исчезли даже некоторые офицеры, так что никто этого не замечал и не знал, где они остались. Мороз усиливался. Мы делали привал у бивуачных огней, но все равно, что были здесь между мертвецами: никто не шевелился; лишь изредка какой-нибудь несчастный приподнимал голову, смотрел тусклыми глазами и ложился опять, чтобы не вставать никогда. Этот ночной марш был для нас тем мучительнее, что навстречу нам дул жгучий, холодный ветер. Часу в девятом утра увидели мы колокольню. «Вот Молодечно!» вскрикнули мы почти в голос; но каково же было наше изумление, когда мы узнали, что это деревня Илия и что мы не прошли и половины дороги. Деревня была оставлена не всеми жителями, но проходившие войска порядочно очистили ее. Мы обрадовались, что могли укрыться в избах от мороза, с каждым часом ожесточавшегося. На нашу долю досталась изба, жарко натопленная нашими предшественниками и устланная соломою. Но заснуть никто из нас не мог: все были в лихорадочном состоянии. Могу приписать это инстинктивному чувству, что, раз уснув, уже не проснешься, чему мы и видели, тысячи примеров. Чем далее, однако, оставались мы в теплой избе, тем более ощущали приятность отдыха, и потому решились провести здесь день и дождаться известий. Похлебка, немного гречневой каши, горшок пареной ржи, все без соли, и кусочки поджаренной конины составили наш обед, показавшийся нам весьма вкусным. Затем моею главною заботою было высушить все то, чем были обернуты шея, голова и ноги, в особенности большое одеяло, которое я купил в Борисове и которым так окутал голову, что сзади оно покрывала ее далее половины кивера, а спереди оставляло лишь узкое пространство для глаз. На наши раны мы и не смотрели и ограничились просушкою перевязок и бинтов. Часу ко второму пополуночи все мы, более или менее, подкрепили себя сном; но когда стали готовиться к выступлению, некоторые люди отказались вставать. Один вольтижер моей роты, отличный солдат, очень мне преданный, и слышать не хотел о дальнейшем походе. На предложение мое он отвечал: «Ах, капитан, оставь меня умереть здесь; ведь все мы обречены на смерть, так двумя днями раньше или позже ничего не значит». Ранен он был не тяжело в верхнюю часть руки; следовательно, им овладела апатия. Ни просьбы, ни убеждения не действовали: Солдат остался и, вероятно, умер.

      Выступили мы в такой холод, что едва могли выносить его. По дороге беспрестанно встречалось множество бивуаков: одно отделение сменяло на них другое, и новые пришельцы являлись в более бедственном положении. Тут же лежали и мертвые, большею частью раздетые, но некоторые в своих баснословных костюмах. Наконец и наша команда, после нескольких часов марша, начала расстраиваться; голова не могла поджидать хвоста, потому что всякая остановка без огня влекла за собою смерть. Два часа пробыли мы в одной деревне у потухавшего костра, но отсталые не являлись. После изнурительного переходаЮ затрудненного переправою через реку не совсем замерзшую, несмотря на стужу, добрались до Молодечно. Так как здесь начиналась большая дорога, то мы надеялись на некоторое облегчение, что действительно и случилось, хотя жестокий мороз, постоянно усиливавшийся, был главною причиною наших страданий. В самом местечке господствовало нечто похожее на порядок, мы видели вооруженных, порядочно одетых солдат, не все дома были покинуты жителями и не так переполнены, как в других деревнях. Мы довольно удобно разместились в домах по дороге в Сморгонье. Люди, посланные добывать хлеба, привели солдата, родом дармштадтца, который продал нам изрядной величины каравай за два наполеондора. Когда я заметил, что это жидовская цена, добрый воин разгневался, и мы едва могли успокоить его. Но что было делать с хлебом? На всех не доставало, а заплатившие отказывались есть одни. Решили приготовить из него похлебку, добыли где-то сала и соли и этим вкусным блюдом насытилась вся наша небольшая колона. Здесь она увеличилась однако приходом новых людей нашей дивизии, которые принесли известие о состоянии ее после боя на Березине. Они рассказывали, что сражение колебалось долго, пока не удалось отбросить русских и пробраться чрез занятый ими лес; но потом неприятель, подкрепленный новыми силами, вернулся и, в свою очередь, отбросил и привел их в расстройство. Дело еще не кончилось и дошло почти до рукопашной схватки, когда неожиданно появились французские кирасиры и бросились на массу, причем изрублены были даже некоторые из наших. Русских преследовали; сражение продолжалось до вечера и прекратилось постепенно. Люди нашей дивизии говорили еще, что хотя и слышали об отступлении, что там и здесь собирались небольшие команды, но как почти все офицеры были убиты или ранены и командовать было некому, то они направились к гвардии, где еще раз собрались в весьма малом числе. Не имея продовольствия, и видя, что никто о них не заботится солдаты, чтобы не погибнуть, разбежались поодиночке.

      На другой день, очень рано, выступили мы из Молодечно, имения графа Огинского, где потом пробыл восемнадцать часов Наполеон и откуда он обнародовал знаменитый двадцать девятый бюллетень (11). Мы продолжали путь на Сморгонье, описывать наше движение значило бы повторять рассказ о сценах предшествовавших дней; утомленные, мы отдыхали под открытым небом, потому что нигде не находили пристанища, питались кашею, пареною рожью и кониною. Однажды нас застигла ужаснейшая метель, и хотя она бушевала лишь несколько часов, однако наша маленькая колона разложилась окончательно. С ужасом вспоминаю я и теперь об одном бивуаке. Поблизости какой-то деревни, переполненной людьми, заметили мы костры, которые горели еще довольно хорошо и вокруг которых, лежало немного мертвых. Было поздно; изнуpeние заставило нас остановиться здесь. Мертвецы были убраны, живые заняли их место и мы устроились кое-как. От непогоды охранял нас высокий забор, занесенный снегом. Многие проходившие мимо завидовали нашему приюту; иные останавливались тут на короткое время, а другие располагались вместе с нами. Мало по малу усталость взяла свое: кто спал, кто дремал, а более крепкие таскали дрова для поддержания огня. Снег, между тем, продолжался; сидевшие и лежавшие у костра, согрев одну сторону тела, повертывали другую; таким же образом поступали, кто был в силах, с окоченелыми ногами, и о настоящем отдохновении нечего было и думать. На рассвете, снаряжаясь в дальний путь, мы не досчитались в своей кучке тринадцать человек: все они были раненые. Нам подлежало проходить мимо того забора, который всю ночь защищал нас от ветра. Вообразите же себе наш ужас, когда мы увидали, что мнимый забор оказался грудою наваленных друг на друга трупов - работа наших предшественников на бивуаке!... Тут были солдаты всех наций: французы, швейцарцы, итальянцы, поляки, немцы, узнаваемые по их мундирах. Большая часть их лежала с распростертыми руками – «Посмотрите, капитан», сказал мне один солдат, «они протягивают к нам руки… Не бойтесь, друзья, мы скоро придем к вам!...» Это поразительно-ужасное зрелище долго преследовало меня и всегда казалось мне страшнее самых кровавых сцен сражений, которые хотя и вызываются человеческими страстями, но где человек не погибает так беспомощно.

      Скоро предстояло увидеть нам еще более страшную картину. В одной деревне, избы которой почти все были сожжены и в развалинах которых валялись местами полуобгорелые человеческие трупы, стояло, в конце улицы, обширное здание. Оно также сгорело, но здесь мертвые и обгорелые образовывали невероятной величины груду и смрадная гарь заражала воздух на далекое пространство... Пред глазами моими живо восстали ужасы Сарагосы и кирпичного сарая в Смоленске...

 

 

(1) Трудно понять о каком «роде перемирия» говорит автор. Если верить французским историкам, то после приезда Лористона в нашу главную квартиру 23-го сентября (5-го октября) с предложениями Наполеона о мире, заключено было между воюющими сторонами условие о перемирии, с тем, чтобы, в случае возобновления военных действий, предупредить друг друга. Собственно перемирия между армиями заключаемо не было, а последовало лишь соглашение, что бы часовые, стоявшие на передовых постах, не перестреливались. Но ведь это было до сражения при Тарутино (Черничне), которое, как известно, произошло 6-го (18-го) октября; автор же говорить о 23-м сентябрь или 5-м ноября по новому стилю, когда на Черничне еще не дрались. Или он разумеет дело у Спас-Купели 22-го сентября (4-го октября), когда Милорадович принужден был отступить за речку Черничну? Но в предыдущей главе Брандт назвал, это дело «первою решительною победою русских» в кампанию 1812 года. Очевидно, он разумел тарутинское сражение, но спутался в числах.

(2) Адмирал Чичагов, заняв 5-го (17-го) ноября Минск, выдвинул, 7-го числа, авангард своей армии (десять батальонов, восемь эскадронов, одна батарейная, и две конные роты, всего до 4,500 человек), под начальством генерал-адъютанта графа Ламберта, по дороге к Борисову, с тем, что бы, по занятии этого города, открыть сообщение с Витгенштейном. Бой за борисовский теть-де-пон, действительно, был упорный, и объясняется тем, что граф Ламберт, узнав о предстоявшем прибытии в Борисов не только отряда Домбровского, но и всего корпуса Виктора, решился овладеть тамошними укреплениями прежде, чем неприятель успеет сосредоточить свои силы. Была минута, когда Ламберт, обойденный превосходными силами, должен был думать о спасении своего отряда: из всей пехоты у него оставался в резерве только слабый Витебский полкт, но артиллерия решила дело. Разбитые и прогнанные, поляки потеряли убитыми от 1,500 до 2,000 человек, взятыми в плен от 2,000 до 2,500 человек; кроме того, восемь орудий и два знамени. Чичагов в своих «Записках» показывает урон неприятеля в 700 человек убитыми и до 2,300 пленными; число же взятых нами орудий ограничивает шестью. У Ламберта, из 3,200 пехоты, находившейся в авангарде, выбыло убитыми и ранеными до 1,500 - 2,000 человек, стало быть половина всего наличного числа людей.

(3) Известно, что Наполеон, узнав о потере Борисова, воскликнул: «Il est donc écrit la haut que nous ne ferons plus que des fautes» («И так нам суждено свыше делать одни ошибки!»), и приказал Удино взять город обратно, во что бы то ни стало. 10-го ноября, остатки разбитой накануне дивизии Домбровского присоединились к корпусу этого маршала, опередившему одним переходом главные французские силы. Адмирал Чичагов, между тем, прибыв в Борисов с корпусом генерала Воинова и ничего не зная о приближении Удино, предписал своему авангарду, под начальством генерал-майора графа Палена 2-го, выступить, утром 11-го числа, к местечку Бобру, куда, спустя несколько часов, должна была последовать и вся дунайская армия. Разъезды, высланные от авангарда, заметили у местечка Лашници неприятельские колоны и от захваченных пленных узнали о присутствии неприятельского корпуса. Пален, атакованный превосходными силами принужден был начать отступление. Во время жаркого преследования, три наши егерские полка были отрезаны и оттеснены к деревне Старому Борисову, и когда, в два часа пополудни, неприятель явился перед городом Борисовым, в войсках Чичагова, вовсе неготовых к бою, произошло смятение. Они могли отступать через Березину только по одному мосту в двести сажень, и, несмотря на беспорядок, успели отступить и разрушить мост, оставив неприятелю лишь часть обоза. Отрезанные егерские полки перешли реку в брод, у деревни Брилей, и присоединились к армии. С ними же перешла здесь и часть кавалерии, высланная в начале дела на фуражировку. После этого Чичагов., потерявший более тысячи человек выбывшими из строя, расположился насупротив Борисова, по правому берегу Березины.

(4) Тиер рассказывает, что Наполеон был наведен на это место генералом Корбино, который, чтобы уклониться от русских, переплыл Березину у Студянки. В таком случае, это служило бы ясным доказательством, что генерал Брониковский на имел понятия о своих обязанностях, как и упоминалось выше. Не следовало ли ему знать, что здесь находился брод, тогда как он бдительно смотрел за дорогою в Веселово!... Не обязан ли он был известить о том? Бутурлин пишет, что три русские егерские полка, оттесненные от моста в деле с Удино перед Борисовым, перешли здесь в брод почти с 3,000 лошадей, но доказательства тому не представил. Впрочем, очень может быть, что брод летом, как говорили, не глубже одного фута, исчез вследствие прибыли воды.

(5) В предположении адмирала Чичагова, что Наполеон переправится ниже Борисова, не было ничего необыкновенного, напротив, все соединилось, по видимому, для того, чтобы вовлечь начальника нашей дунайской армии в заблуждение. Вниз по реке двигались французские отряды, действительную силу которых трудно было определить по причине значительной преграды, отделявшей наши войска от неприятеля, от Кутузова и Витгенштейна адмирал получил сведения, которые могли заставить его думать о переправе Наполеона южнее Борисова, наконец, флигель-адъютант Орлов был послан 11-го (23-ГО) ноября фельдмаршалом с предписанием адмиралу наблюдать неприятеля партизанами с той целью, что бы предупредить Наполеона, когда он, видя невозможность очистить себе путь через Борисов к Минску, быть может повернет от Толочина или Бобра на Игумень и вздумает пробраться на Волынь. Но это предписание было доставлено адмиралу в ночь с 15-го на 16-е (27-28-го) ноября, т.е. на третий день переправы французов. Спустя три дня, Кутузов писал Чичагову, что бы он занял дефиле при Зембине, так как неприятель, владея Борисовым, вероятно, при переправе через Березину, пойдет прямейшим путем к Вильне через Зембинь, Плещеницы и Вилейку. Это второе предписание адмирал получил 18-го (30-го) ноября, в Зембини, уже после переправы остатков французской армии. В «Записках» своих, Чичагов жалуется, будто последняя депеша была отправлена к нему из главной квартиры фельдмаршала задним числом.

(6) Дивизия Партуно (корпуса Виктора) была оставлена в арьергарде у Борисова. Теснимый с фронта и с тыла нашими войсками, генерал Партуно предложил сдаться на капитуляцию, но, пока велись переговоры, покушался, с несколькими стами человек, пробраться на соединение с войсками Виктора. Это ему не удалось, потому что он встретился с казачьим Черногубова полком и положил перед ним оружие. На другой день, утром. две пехотные бригады его дивизии и кавалерия сдались войскам Витгенштейна и Платова, которыми были окружены. Всего было взято нами: 240 штаб и обер-офицеров 7,800 нижних чинов, с тремя орудиями, и два знамени. Из дивизии Партуно спасся только один батальон, в числе 120 человек, которые, пробравшись проселком по берегу Березины, присоединились к корпусу Виктора.

(7) Наши войска атаковали неприятеля 16-го (28-го) ноября на обоих берегах Березины. На правом берегу, дело (о котором говорит Брандт) началось с рассветом, но сражение не было решено атакою французской. Стрелки наших9-й и 18-й пехотных дивизий были, правда, опрокинуты, часу в десятом утра, французскими кирасирами, однако выручены дивизионом павлоградских гусаров. Перестрелка же продолжалась до одиннадцати часов ночи, и притом упорная. Неприятель потерял до 5,000 человек; кроме маршала Удино, были ранены пять генералов: Легран, Зайончик, Клапаредт, Домбровский и Княжевич. Наши потери простирались до 2,000 человек, и особенно пострадала у нас артиллерия: рота Арнольди была истреблена вся.

(8) Автор говорит о деле, в тот же день, у Студянки между войскам Витгенштейна и Виктора. Здесь бой начался в восемь часов утра, когда, на другом берегу, он уже разгорелся. Так как войска Витгенштейна вводимы были в дело постепенно (из 28-30,000 человек Витгенштейна прибыли к Сткдянке засветло только 14,000), то Виктор, воспользовавшись этим, действительно удержался на позиции до самой ночи. У Студянки, где, над остатками «великой» армии, разразилась ужасная катастрофа, когда вечером (17-го ноября) неприятель зажег свои мосты, и когда, при двадцатиградусном морозе, беспорядочная толпа, в том числе женщины и дети, ринулись на горевшие мосты, войска Витгенштейна захватили до 5,000 пленных, 12 орудий и огромный военный обоз. В два дня, 15-го и 16-го ноября, неприятель потерял одними пленными (считая и дивизию Пертуно) до 13,000. У Витгенштейна в эти дни выбыло из строя до 4,000.

(9) Bсe русские люди двенадцатого года несомненно были уверены, что на Березине окончательно будут истреблены остатки вражеской рати, и даже надеялись, что сам Наполеон не избегнет плена. Известие, что ничего подобного не случилось, должно было, естественно, породить общее неудовольствие; стали придумывать, кто бы мог быть виноват в таком упущении, и свалили всю вину на адмирала Чичагова, не рассуждая о том, каково было содействие, оказанное ему Кутузовым и Витгенштейном. В глазах современников, ни Кутузов, ни Витгенштейн не могли быть виноваты; первый, как освободитель отечества от грозного вторжения, второй, как „спаситель Петрова града". Между тем сам Чичагов серьезно помышлял о возможности захватить Наполеона в плен. Еще на марше дунайской армии от Минска к Березине, он разослал корпусным командирам и отрядным начальникам следующее предписание: „Наполеоновская армия в бегстве. Виновник бедствий Европы с нею. Мы находимся на путях его. Легко быть может, что Всевышнему угодно будет прекратить гнев свой, предав его (т. е. Наполеона) нам. Почему желаю чтобы приметы сего человека всем были известны: он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей же надежности, ловить и приводить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника. известные щедроты монарха нашего за это ответствуют». Потомство справедливее современников. Если современная молва разгласила, будто Чичагов выпустил «бича Европы» из западни, устроенной ему Кутузовым, то потомство знает, что сам Кутузов подал повод к такой молве, отозвавшись, что «не все было сделано, что можно было сделать, и что если бы не адмирал, то простой псковский дворянин сказал бы: Европа, дыши свободно!» Потомству известно также, что фельдмаршал возненавидел адмирала, которого император Александр, недовольный действиями Кутузова в турецкую войну, послал в дунайскую армию главнокомандующим. Равным образом известно, что Кутузов вовсе не торопился к Березине и дал главным силам отдых в Копысе, в ста верстах от места неприятельской переправы. Витгенштейн, в свою очередь, не обратился, согласно общему плану действий, вправо к верхней Уле и не вошел в связь с Чичаговым, а пустился преследовать Удино и Виктора. Главная вина Чичагова была та, что он не остался у Борисова наблюдать течение Березины сильными отрядами и не истребил мостов на Гайне у Зембина. На это последнее упущение в особенности и указывает Брандт. В «Записках» своих, Чичагов, изложил подробно образ своих действий, слагает вину на Кутузова, Витгенштейна и Кноринга. Он говорит, что Витгенштейн, прибыв в Борисов, «хладнокровно смотрел на сражение, долженствовавшее решить судьбу французской армии». – «Между тем как мы», прибавляет адмирал, «с пяти часов утра дрались, с малыми силами, на правом берегу, с большею частью войск Наполеона, он ввел в дело, на левом берегу, только ничтожные силы против маршала Виктора, командовавшего арьергардом. Дав слово атаковать в одно время с нами, в пять часов, он начал атаку в десять часов, и не помешал Виктору стоять на позиции целый день. Он ввел в дело 14,000 из 45,000 человек и не согласился подкрепить меня двумя дивизиями, остальные войска стояли в отдалении, без всякого дела. К императору Александру он писал, что «заставил Наполеона переправиться через Березину». Мне кажется, ему вменено было в обязанность помешать этой переправе». Кутузова адмирал обвиняет в медленности, говоря, что он «шел по пятам неприятеля на благородной дистанции». Ясно одно: ни единства, ни согласия в действиях не было. Намек Брандта на «благоговение некоторых отдельных личностей перед Наполеоном, удержавшее нанести ему последний удар», относится, вероятно, к Кутузову, полагавшему, что остатки гонимого неприятеля погибнут и без напряженных, с нашей стороны, усилий.

(10) Это было 17-го (29-го) ноября. Казаки, двигавшиеся в голове отряда генерала Ланского, выйдя на путь отступления неприятельских войск у Плешениц, захватили польского генерала Каминского и подвижной госпиталь. Удино смог уйти.

(11) Этот бюллетень был написан 21-го ноября (3-го декабря), за два дня до отъезда Наполеона в Париж, и заключал в себе довольно откровенное объяснение бедствий, постигших «великую» армию, хотя еще в 28-м бюллетене, посланном 30-го октября (11-го ноября) из Смоленска, сражения при Вязьме и при Полоцке (второе) были представлены блистательными победами, а отступление Сен-Сира получило вид движения навстречу Виктору, что бы снова переправиться через Двину. Впрочем, и в 29-м бюллетене всю беду Наполеон свалил на стужу и дело под Красным и переправу через Березину изобразил лживо, по смыслу тогдашней поговорки: «il ment comme un bulletin» (он лжет как бюллетень). 

 

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!