kokarda.gif


ИЗ ЗАПИСОК

ПРУССКОГО ГЕНЕРАЛА ОТ ИНФАНТЕРИИ БРАНДТА

О ПОХОДЕ НАПОЛЕОНА В РОССИЮ В 1812 ГОДУ.

Часть 7

 

Прибытие в Сморгони - Движение на Ошмяны, Медники и Вилну - Встреча в Вильне с остатками висленского легиона - Выступление из Вильны – Марш на Румшишки и Ковну - Отъезд в Торунь - Заключительные мысли.

 

      В тот день, когда мы приближались к Сморгони, был я свидетелем сцены, которой никогда не мог объяснить себе. За одну милю не доходя местечка, мы увидели довольно скоро ехавшую, через толпы солдат, карету, или род коляски, с приделанным фордердеком. Впереди скакал верховой с повязанными платком ушами, но без всякой теплой одежды, в одном зеленом сюртуке, несмотря на жесткую стужу Не знаю что случилось, только вдруг передовой всадник выхватил из ножен саблю и рубанул солдата, который зашатался и упал. Впоследствии рассказывали, что в экипаже ехал Наполеон, а впереди офицер-ординарец; вероятно, солдат, получивший удар, встретил императора каким-нибудь непристойным восклицанием.

        К вечеру добрались мы до Сморгони и тотчас же направились к строениям на выезде в Ошмяны, где и отыскали себе порядочный приют. Это было первое место, где мы могли получить кое-что за деньги и где мы нашли части войск не вполне расстроенные. Старая жидовка продала нам, впрочем неохотно, за умеренную цену хлеба, риса и немного кофе, которого я не видал в глаза уже несколько месяцев сряду. Ни сахара, ни молока мы не могли достать. Наш квартирный хозяин был вожак медведей, потому что именно из Сморгони расходятся по всему белому свету промышленники с этими обученными зверями. Еще Вольтер сказал, что в Польше только два университета: в одном воспитывают молодых ксендзов, в другом молодых медведей: это Краков и Сморгони; а в Польше и доныне говорят, что молодой человек, с грубыми манерами, обучался в Сморгони. Само обучение медведей происходит следующим образом. Посредине большой комнаты поставлена круглая перегородка, настолько прочная, чтобы, медведь не мог опрокинуть ее. Пол в изб устроен так, что может быть нагреваем снизу. На задние лапы медвежонка надевают деревянные башмаки и вводят его в натопленную комнату; почувствовав боль в передних лапах, он усиливается приподняться и опереться ими о стены, но его отгоняют ударами дубины. Бедного медвежонка мучат до тех пор, пока он не привыкнет стоять и ходить на задних лапах и, по команде, выделывать разные штуки. Иногда зверь теряет терпение и с неистовством бросается к кафедре своего наставника; но здесь его встречают и образумливают дубиной. Когда медведь выучится стоять и ходить, ему продевают через нос кольцо, чтобы он сделался восприимчивее к высшей части своего образования, ознакамливают его с музыкальным сопровождением барабана и дудки, и затем вышколенный косолапый предпринимает странствование по Европе, в сопровождении своего учителя.

      С одной стороны, по молодости лет, с другой, по ветрености, мы забыли сколько уже настрадались и, без сомнения, сколько еще и впереди предстояло претерпеть нам. Соображая, что мы страдали, сравнительно, более чем тысячи и тысячи тех здоровых, которые сопровождали армию без оружия, расходились вправо и влево, имели помещения и повсюду грабили хлебные магазины, я готов утверждать, что не голод и холод, а нечто совсем другое погубило французскую армию. В кампанию 1807 года, при осаде Майнца, при переходе через Сплюгень, французы вынесли едва ли не столько же, как и в 1812 году. Беспорядок, отсутствие дисциплины, страсть к хищничеству и грабительству перешли все границы. Появились сразу по вступлению в Россию и усиливались с каждым днем. Достигли высшей точки в Москве и сокрушили армию прежде наступления морозов и появления голода. Единственные люди, достойные сожаления, были те несчастные, которые оставались раненными на полях сражений, или, по болезни, не могли следовать за армией. В массе 40 - 50,000 безоружных, сопровождавших армию, едва ли насчитывалась одна сороковая или одна пятидесятая доля таких, которые еще не были бы в силах нести ружье.

      Поздно вечером, один еврей сообщил нам, что видел императора. После переправы через Березину мы ничего не слыхали Наполеоне - короткий восьмидневный промежуток решил судьбу силы, еще недавно господствовавшей от Мадрида до Москвы. Узнав от одного солдата, что Наполеон действительно находится в Сморгони, мы решились провести здесь ночь, выспаться и на другой день, если можно, добраться до Ошмяни в один переход. Мы выступили однако позже, чем желали, марш был медленнее, мертвые встречались по дороге чаще, особенно много видели мы замерзших молодых людей, еще вооруженных, хорошо одетых, но с которых уже были сняты шинели, сапоги и ранцы; наконец распространилось ложное известие, что впереди нас казаки, и это послужило поводом к остановкам и замешательствам. Словом, мы едва прошли половину дороги и расположились на только-что оставленном бивуаке. Ночь, проведенная нами здесь, была ужасна. Нога моя распухла, я чувствовал жгучую боль под мышками, затруднявшую хождение на костылях, но, к моему счастью, мне удалось лечь на том самом месте, где незадолго погас огонь, и тем избавиться от снежного ложа. Как это обстоятельство, так и то, что солдаты всю ночь поддерживали большой огонь, особенно же отдых, освежили меня на столько, что на другой день я бодро продолжал марш.

      Часов в одиннадцать, среди толпы беглецов, подошли мы к Ошмянам. Перед самым этим городом встретили мы провиантский обоз, сопровождаемый молодым макленбургским офицером. Сначала офицер распорядился защищать свои сани, но старания его были напрасны. Толпа все ближе и ближе подступала к саням и вскоре окружила их так, что ни офицер, никоманда его не могли тронуться с места. И вдруг все ринулись на мешки, наполненные очень хорошими сухарями. Я сам подобрал со снега несколько пригоршней, и могу сказать, что именно этими сухарями мы питались остальную дорогу.

      Вступив в Ошмяны, мы последовали нашей прежней тактике, то есть безотлагательно пошли к выезду на дорогу в Медники, но на этот раз имели меньший успех: город был переполнен войсками. Вдобавок, мародеры поселились повсюду. Кое-как, с большим трудом, приютились мы в садовой беседке, неприветливо-морозной, как и вся окрестность. Так как в беседке печки не было, то солдаты развели огонь на полу. Из навоза, на который набросали немного соломы, была приготовлена постель человек на двадцать. Имея сухари и купив у солдат хлеба, мы могли подкрепить себя. При переходе через Гайну, команда наша состояла из пятидесяти человек; потом она увеличилась до семидесяти, но мало по малу сократилась до двадцати человек. Куда давались остальные, не знал никто.

      На другой день мы поднялись очень рано. Мороз свирепствовал. На полпути делали привал у покинутого бивуака. Вся дорога была завалена замерзшими. Сначала люди шли неуверенным шагом, потом шатались как пьяные, наконец падали, и тогда гибли неминуемо. Самое отвратительное зрелище являли пальцы ног, часто с отвалившимся мясом, потому что обыкновенно с мертвых снимали обувь прежде чем они застывали. Точно также делали и с шинелями: некоторые накутывали их на себя по две и по три, или разрывали их на части, чтобы лоскутьями обвернуть голову и ноги. Странно и непостижимо, как, несмотря на дальний путь и постоянный мороз, весьма многие не приобрели практического смысла предохранять себя от стужи, имея даже для того средства. Всякая крестьянская баба поступила бы разумнее. Вместо того, чтобы на марше закрывать затылок, лицо и уши, беглецы окутывали ноги сотнями тряпок и полотенец, и тем, конечно, затрудняли свое движение; иные бесполезно обременяли себе грудь всякою дрянью, тогда как когда предохранять от отморожения уши и нос. Столько же непрактичными оказали себя люди и на бивуаках. Нечему, после этого, дивиться, что валялись целые кучи замерзших солдат, а другие, так же одетые и имевшие такую же пищу, как и погибшие, успели спастись.

      После полуторачасового отдыха пустились мы дальше, но последняя половина дороги была для меня несказанно тяжела. Плечи мои болели жестоко, часто казалось, как будто рубашка прилипала к телу. От Борисова я не снимал с себя сюртука, не переменял белья, да и переменить было нечего. Поверх тонкой жилетки, я имел мундир, на мундире сюртук, на сюртуке шубу. Правая нога, обутая в не совсем крепкий сапог, не страдала; хотя я только на бивуаке завертывал ее в кусок овчины, которою на марше окутывал колено. За то раненая нога, неперевязанная с 28-го (16-го ноября) распухла и была покрыта мехом. Страдания, мною испытанные, были естественным следствием напряжения. В Медники мы пришли поздно. Здесь набралось столько отсталых, что мы вынуждены были расположиться бивуаком в саду, где, по крайней  мере, окружавшие его здания защищали нас от ветра. К нашему счастью, нетронутые заборы доставили нам обильный горючий материал, а кучи сухих сосновых игл и листвы обещали мягкое ложе. К довершению нашей радости, солдаты принесли несколько вязанок соломы. Затем одиннадцать здоровых и расторопных людей устроили все как нельзя лучше: котел наш скоро задымился на огне, и не прошло часу, как мы уже сидели вокруг горшка и ели хлебную похлебку, приготовленную из ошмянских сухарей. Только жестокий мороз (по позднейшим известиям, он доходил до тридцати градусов) внушал опасения; но костры горели так ярко, дров было так много, что нам оставалось только позаботиться о завтрашнем дне. На улице, между тем, суматоха не прекращалась: вооруженные и безоружные, беспорядочно между собою перемешанные, толпились взад и вперед. Мы приютились особняком, со своими заботами и страданиями, которые я едва мог выносить. И раненым товарищам моим было не легче. Зеленский не говорил ни слова от самого Борисова и бесчувственно смотрел на огонь; Карпич, подавленный горем и болью, находился в состоянии умопомешательства. Под мрачными предчувствиями, некоторые из нас заснули; здоровые караулили, сменяясь, нашу группу, хотя и небольшую, но вмещавшую в себя так много бедственного... Под открытым небом, при тридцатиградусном морозе, без достаточной одежды, без крепительной пищи, покрытые насекомыми, в ежеминутном ожидании неприятельского нападения, окруженные хищной сволочью, беспомощные, раненные, едва передвигающие ноги - сколько тут было жестоких испытаний!..

      - Еще восемь часов ходьбы до Вильны! сказал я Зелинскому. – Дойдем ли?

      Он сомнительно покачал головою.

Одна из самых надежных опор нашей маленькой колоны, сержант второй вольтижерской роты, Василенко, молодец крепкий и здоровый, ходил поздно вечером в город и принес водки да несколько мер картофеля.

      - Если бы не совсем потеряли голову, говорит честный Василенко, то можно было бы добыть кое-что: картофельные ямы еще полны; но с французами, ничего не поделаешь. Их и узнать нельзя: бегут в рассыпную при виде казачьей шапки!.. Стыд и срам!.. Да хорош и сам император: дал стрекача!

      Я спросил у Василенко, что он хочет сказать этим.

      - А то, отвечал он, что император, со своими маршалами, бежал и бросил нас на погибель.

      - Можно ли говорить так! От кого ты слышал?

      - Капитан, возразил он, все французы рассуждают об этом и ругаются.

      Я утешал себя мыслью, что Наполеон уехал вперед в Вильну и позаботится там обо всем нужном.

      - Не беспокойтесь: он уже сдал главное начальство Мюрату, сказал Василенко (1).

      Я остался, однако, при своем неверии, товарищи разделяли мое мнение.

      Ночью слышали мы сильную ружейную стрельбу в громкие крики; утром же узнали о появлении казаков, которые, в нашем тылу, напали на многочисленную толпу отсталых, и частью истребили ее, частью взяли в плен.

      Невыносимая стужа подняла нас на ноги еще до рассвета. Утро, как и всегда, было безотрадное. Все предметы, лес, дома, поля покрыты были снежным саваном, ослеплявшим глаза. Солнце висело на небе будто раскаленный шар, но без теплоты. Миллионы снежинок носились в атмосфере, сверкая как алмазы и усиливали колючую боль в глазах. Долго потом спустя, читая сочинение Фэна о 1812 годе, я внезапно воскресил перед собою тогдашнее наше положение. Фен говорит: «Les derniers rangs de l’armée sont dissous… La main gèle sur le fer, les larmes se glacent sur les joues, on se sent roidir, engourdir et chanceler. Malheur a celui gui tombe» («Последние ряды армии распались. Рука мерзнет на железе, злезы леденеют на щеках, чувствуешь, как коченеешь, застываешь и шатаешься. Горе тому кто упал»).

      Вначале я не мог идти - так жестока была, боль под мышками. Я чувствовал, что все там было изъязвлено. Многие уже тронулись в путь, потому что все спешили достигнуть мнимого исхода наших страданий. Казалось, что люди условились бежать взапуски; но правда и то, что злой мороз подгонял идти скорее. Число замерзших увеличивалось, и однакож мы проходили мимо несчастных без всякого чувства сострадания как будто в груди еще живых замерли все человеческие чувства. Там и здесь слышались только восклицания: «несчастный! ах, если бы я был на твоем месте»!.. Шли мы тихо и молча; почти никто не произносил ни слова, и только изредка тишина нарушалась вскрикиваниями и стонами умирающих.

      Могло быть часов девять, когда мы пробрели полдороги; но отдыхать останавливались мы на самое короткое время, и к трем часам стали приближаться к Вильне. Мы находились в пути десять часов и чувствовали себя до крайности изнуренными. Стужу едва можно было выносить; я узнал потом, что термометр показывал двадцать девять градусов. Но кто опишет наше изумление, когда вооруженный караул у городских ворот преградил нам путь в город, потому что велено было пропускать только не расстроенные команды. Вспомнили о неистовствах в Смоленске и Орше и хотели, по крайней мере, в Вильно сохранить магазины от разграбления. А солнце уже начинало закатываться, стужа усиливалась... А толпа ежеминутно прибывала... Умирающие и умершие перемешивались с живыми... Мы решились обойти город и пробраться в него с другой стороны. Через полчаса мы уже вступили в улицы, наполненные обозами, солдатами, беглецами и обывателями. Но куда обратиться где искать помощи? Мы вспомнили, что, при начале похода, офицеры наши были радушно приняты неким паном Мальшевским, что он был близким родственником нашего полкового командира, и потому признали всего естественнее обратиться к нему и просить о ночлеге. Вообразите же себе нашу радость, наш восторг, когда, прибыв к пану в дом, встретили здесь нашего полковника и многих других, частью знакомых, частью незнакомых офицеров, которые все нашли приют у гостеприимного хозяина. Даже поручик Гордон, командовавший нашим депо в Торуне, поспешил, после известия о бородинском сражении, с большим обозом в Вильну, но был задержан здесь комендантом. Таким образом, наши пожитки тоже попали в водоворот бедствий.

      Мой верный слуга Мациовский и добрый Василенко внесли меня по лестнице и положили в постель, стоявшую, впрочем, в холодной комнате; старый друг мой Гордон добыл мне матрац, помог раздеться и закутал меня, полумертвого, едва сохранившего сознание, в теплое одеяло. Он же снабдил меня рубашкою, а слуга мой подхватил мое платье, чтобы очистить его над огнем от насекомых. Выпив несколько чашек подогретого пива, я почувствовал себя крепким на столько, что мог слышать что рассказывали и отвечать на вопросы. Лекарь-еврей осмотрел и перевязал наши раны, нашел мои плечи сильно воспаленными и прописал мазь, которая очень помогла мне. Вечером погрузился я в мертвый сон, прерываемый однако страшными грезами. Все сцены ужаса, видимые и испытанные мною в последние две недели, прошли чрез мою голову в том или в другом виде. Вымытый, вычищенный, подкрепленный, я мог присутствовать утром на совете, собранном нашим полковником. Он один уцелел из полковых командиров; о дивизионном генерале никто не знал ничего верного. Известно было, что в городе находились Мюрат, вице-король Евгений, Бертье, Даву, Удино, Виктор, и много генералов, и что наш полковник говорил с Бертье, но толку никакого не добился. Вильна была наводнена беглецами, грабившими магазины. Полковой командир послал офицеров и солдат, с приказанием собрать у своей квартиры всех наших отсталых. Явилось человек шестьдесят здоровых, в том числе и многие офицеры. Знамена третьего полка, привезенные сюда с Березины, уложены были в легкие сани, запряженные парою бодрых лошадей, и вверены охране трех офицеров. Тяжело-раненные были оставлены в городе и размещены в нашем доме. Один офицер и двадцать рядовых были откомандированы для приема провианта. Из штаба Бертье наш полковой командир получил чек в 30,000 франков на имя генерал-интенданта и счастливо реализовал эту асигновину. Половина денег была роздана офицерам, унтер-офицерам и солдатам. Из нашего депо получили мы обувь, шинели, шапки, рубашки и шерстяные чулки, словом, не было забыто ничего нужного. Исправлены были ружья и розданы патроны.

      9-го декабря (27-го ноября) распространился слух о нападении Козаков на город. Действительно, послышались выстрелы (2). На улицах произошла неописуемая суматоха, думаю что мало мальски искусная атака, поддержанная несколькими гранатами, брошенными в город, выгнала бы из Вильны все общество: и короля, и вице-короля, и маршалов. Начиная Мюратом и оканчивая младшим субалтерн-офицером, все потеряли голову, хотя, быть может, никто из них не поколебался бы неустрашимо встретить смерть. Но обстоятельства сложились сильнее людей. Наполеон, своим беспорядочным движением вперед сгубивший армию, прежде чем она столкнулась с неприятелем, один был виноват во всем том зле, которое, подобно неисцелимому раку, развивалось с невероятною быстротою, пока не разрушило благороднейших частей всего организма.

      Часто вспоминал я слова Мармона о Бонапарте, которого он был восторженным поклонником: «l'orgueil avait remplace les éclairés du génie». («Гордыня заступила место проблесков гения»).

      При первых выстрелах наш полковой командир поспешил к Мюрату за приказаниями. Он нашел короля в ковенском предместье, где тот совещался с Бертье, с Евгением и с другими.

      - Il n'у a point de moyens de résister: il faut continuer la retraite... On donnera l’ordre а l’armée de se mettre en mouvement; tachez d'abord de gagner le Niemen, et puis nous verrons». («Сопротивляться нет возможности: надобно продолжать отступление… Армия будет приказано выступать; постарайтесь добраться до Немана, а там увидим»).

      С таким безотрадным известием, поразившим всех нас будто громом, возвратился полковник от Мюрата. Немедленно приняты были меры к выступлению. Полковой командир выразил опасения, что мы, раненые, не выдержим поход. - «Но и остаться здесь значит обречь себя на верную смерть», возразил я и бодро тронулся в путь. В Вильне решили оставить наших человек двадцать.

        Был превосходный вечер, светлый почти как день, звезды, ярче чем когда-либо, озаряли наши бедствия. Стужа была теперь для нас тем мучительнее, что мы отвыкли от нее в течении двух суток. Через невообразимый лабиринт повозок и всякого рода тяжестей, мы благополучно добрались до заставы и вышли на большую дорогу, покрытую, на сколько видел глаз, обозами. Незаметно было даже малейших следов какого либо порядка. «Господи помилуй!» воскликнул один солдат, «да ведь это старая бестолковщина!» И он сказал сущую правду. Вооруженные и безоружные, пушки, сани, телеги – все перемешалось, все бежало, перегоняя друг друга. С величайшими усилиями держались мы в сборе. Вдруг после часового марша, колона остановилась и мы увидели перед собою настоящее море людей. Высланные вперед воротились с известием, что первая повозка, по причине гололеда, не может взъехать на гору, что другие телеги и сани пустились в объезд, и что на огромном протяжении, до самого леса, столпился в кучи вагенбург. Там засели и остатки французской артиллерии, и невообразимое множество багажа, и раненые, и военная казна, будто бы с двенадцатью миллионами франков, и трофеи, отбитые знамена , сбереженные до Вильны. То было истинным повторением Березины, но неистовства негодяев и грабителей проявились здесь в несравненно возмутительнийших размерах. Собственно для нас хуже всего было то, что наша маленькая колона разъединилась окончательно. Со мной и с раненым товарищем моим Горжинским остались, под конец, только два капитана, Гурлицкий и Вандорф, да два солдата…

        - «Свернем влево и попытаемся объехать горы», сказал капитан Гурлицкий. Сказано, сделано. Лошади были выпряжены, что бы тем легче выбраться из толпы, Гурлицкий, человек с атлетическими формами, и Вадорф, хотя и малорослый, но крепкий и сильный, впряглись в сани, солдаты повели лошадей сзади, а мы последовали пешком. Сначала все шло ладно. С одного пункта увидели мы дорогу, уклонявшуюся влево, по которой двигалась колона и обоз. Это был корпус Понятовского, отправленный из Варшавы. Так как, при выходе из Вильны, мы получили приказание идти в Торнь (Торунь), то нам надлежало следовать через Ковну. Мы держались, по этой причине, правой руки, но скоро попали в кустарник и горы, несказанно затруднявшие нам путь. Мы с Горжинским были более чем изнурены, сесть же на сани не осмеливались, боясь замерзнуть. Товарищи наши тоже выбились из сил и не могли поддерживать нас. При такой-то неутешительной обстановке, достигли мы наконец большой дороги. Светало... Вдруг позади нас раздались ружейные выстрелы. Необузданные толпы ринулись вперед с иступлением, все кричали: казаки! казаки!... Французы уверяли однако, что вся эта история была, вероятно, фальшивою тревогою, произведенною для того, чтобы, в суматохе, разграбить императорскую казну или отбить друг у друга добычу. Впоследствии же я узнал, что казну, в самом деле разграбили, причем не обошлось без  „cent horreurs”, как выразился честный старый француз, гренадерский капрал, рассказавший мне этот случай.

        -La cause de nos désastres? прибавил он, c'est le grand nombre des lâches et infâmes gui déshonorent l'armée, il y a plus de cette canaille sans armes gué toute l’armée d’Italie comptait jadis de baïonnettes. (Причина наших бедствий – множество подлецов и мерзавцев, бесчестящих армию, этой безоружной сволочи теперь больше, нежели сколько в итальянской армии было штыков).

        Капрал прибавил, что в 1799 году он делал поход в Швейцарию, и уверял, что там войска были еще хуже чем здесь.

        Какие перевороты, какие перемены! подумал я: в Швейцарии, дрались Багратион и Гюден, один из них покоится на бородинском поле, другой похоронен в Смоленске…

      В эту самую минуту упал один несчастный солдат, и еще не прекратились предсмертные судороги страдальца, как на него уже накинулись и раздели… А в Вильне были оставлены тысячи шинелей, сюртуков и башмаков!...

      - Tenez, ce sont précisément ces infâmes dont je parlais tantôt ! (Вот это те самые мерзавцы, о которых я говорил!) воскликнул старый капрал.

      Подобно ему мыслили и чувствовали тысячи, а порядка никто восстановить не мог.

      Мы прошли порядочное расстояние, когда товарищ мой, поручик Горжинский, остановился от изнемождения. «Капитан, ни могу идти дальше», сказал он мне. Мы сели на пригорке, с которого открывался далекий кругозор. Беглецы извивались, будто серая змея по белоснежной равнине. Мимо нас проходили с таким же равнодушием, с каким и мы проходили мимо тысячи людей! Сзади, по направлению к Вильне, гремели, по временам, пушечные выстрелы. – «Судьба моя решена: дальше отсюда ни шагу не в силах сделать», сказал Горжинский, когда группы отсталых стали редеть. - «Ну, что будет, то будет, а я остаюсь с вами; много если я пройду еще час: так лучше нам быть вместе», отвечал я. Не могу однако не сознаться, что мною овладело горькое чувство: вместе проехать и пройти восемьсот пятьдесят, верст от Москвы, быть столь близким у цели, не видать около себя товарищей, которые еще недавно окружали нас, и вдруг очутиться лицом к лицу с верною погибелью - это было ужасно... Все внимание наше устремилось на войска, образовавшие на виленской дороге род арьергарда; когда прошли и они, судьба наша была решена... В эту минуту появились вдали, как нам показалось, два всадника, скоро ехавшие поперек дороги. «Казаки!... теперь все кончено!» воскликнул Горжинский. Чем ближе подвигались к нам всадники, тем более увеличивались наши, относительно их, сомнения: мы отчетливо различали двух лошадей, но всадники исчезли... Наконец обрисовались сани, во весь опор мчавшиеся к большой дороге. Какова же были наша радость и наше удивление, когда на санях, порядочно навьюченных и запряженных парою прытких, сытых лошадей, мы увидели солдата нашего полка, того самого солдата, которого я так больно наказал в лагере под Москвою...

      Завидев нас, он остановился и закричал: «Что вы здесь делаете?... садитесь скорее!... нельзя терять ни минуты… через четверть часа придут казаки... Солдат спрыгнул с саней, схватил нас, положил в сани и поскакал во весь опор. Когда мы нагнали хвост отсталых и приблизились к главной массе их, наш автомедон ловко свернул с дороги и поехал, рядом с толпою, мелкою рысью, мы все еще не могли опомниться от изумления… «Перст Божий!» повторил несколько раз мой товарищ… Оба мы прослезились при мысли о нашем чудесном спасении… Поровнявшись с головою колоны, наш избавитель, придержав лошадей, передал нам кусок хлеба и бутылку с отличною водкой.

        Часам к одиннадцати приехали мы в маленькую деревню Ивье, которая вся была переполнена беглецами. «Здесь, капитан», сказал наш вожатый, «мы не можем оставаться между французами и итальянцами: они убьют нас и завладеют нашими санями и лошадьми, мы должны переночевать со своими». Он поехал, шагом дальше. Как бы в вознаграждение за претерпенные нами в этот день душевные и телесные страдания, мы нашли у крайней избы деревни всю нашу колону, расположившуюся бивуаком. Радости товарищей не было конца. Я подарил нашему, избавителю восемь наполеондоров; за эти деньги он согласился уступить мне лошадей и сани, но я поставил условием, что бы он остался при мне. Чуть не все хотели купить сани, но как я уже был владельцем их, то всякие торги прекратились.

      В течении дня, колона наша увеличилась, так что мы насчитали много офицеров и от шестидесяти до семидесяти вооруженных солдат, которые могли бы выдержать бой с повсюду рыскавшими казаками. День, однако, не прошел без тревоги. Едва легли мы спать после истинно-роскошного ужина, как раздались крики: «пожар!», и из одного дома, в тылу нашей квартиры, уже стало выбивать яркое пламя. Швейцарцы расположились здесь лагерем и развели большой огонь, скоро охвативший дом. Дружными усилиями наших людей удалось сломать пылавшее строение и тем остановить пожар; но об отдыхе, в котором мы так нуждались, нечего было и помышлять. На утро отправились мы в дальнейший путь. Горжинский, я и тяжело-раненый сержант сели в сани, нагруженные остатками съестных припасов. Под Жижморами нас встретили крики: des cosaques! des cosaques!, вследствие чего наш вооруженный отряд стал, в голове колонны, но неприятеля мы не видали, и потому остановились отдыхать. Затем все пешие ускорили шаг до того, что мы, ехавшие в санях, должны были пустить лошадей рысцою, и еще засветло достигли Румшишек. И здесь была речь о казаках. Под вечер, действительно, показались по бокам нашей колоны многие всадники, что заставило нас выставить часовых.

      В Румшишках долго совещались мы о том, не лучше ли нам переправиться здесь чрез Неман и, не заходя в Ковну, свернуть на варшавскую дорогу. Полковой командир решительно отклонил это предложение, желая, по точному смыслу инструкции, следовать, через Ковну и Кенигсберг, к назначенному главному депо. Мы старалась доказать, что скорее достигнем цели, если пойдем по диагонали; полковник, всегда смирный, рассердился и сказал нам коротко и ясно: «Ступайте, если хотите, по выбранному вами пути, а я исполню данные мне приказания».

      На другой день, прибыв в Ковну, мы нашли гарнизон под ружьем, и вообще здесь все было в, порядке. Заложенные теть-де-пон, равно и другие укрепления, свидетельствовали, что важное значение этого пункта было оценено. Комендант думал разместить нас по квартирам, но, узнав от нашего полковника об участи постигшей армию, приказал раздать нам обильные рационы. Едва стали мы выступать из города, как в нем поднялась суматоха и.начались беспорядки: солдаты начали ломать дома, бросились на продуктовые магазины, и мы были свидетелями, как грабители вытаскивали на улицу и разбивали бочки со спиртом.

      Ночь провели мы в избе на дороге в Вылковышки. От Москвы до Ковны мы прошли и проехали девятьсот шестьдесят девять верст или около ста сорока немецких миль; из них девяносто пять верст от Вильны до Немана сделаны были нами в три дня и одну ночь. Увидев в Ковне последний верстовой столб, не один солдата воскликнул: «проклятая Россия!»

      На другой день, т.е. 1-го (13-го) декабря, когда мы готовились к дальнейшему походу, полковой командир вышел из дома с бумагою в руках подозвал к себе капитана Купча, меня и поручика Горжинского. «Вот, сказал он Купчу, «приказание на ваше имя: отправляйтесь вперед, в Торп, с Брандтом и с Горжинским и действуйте по инструкции». Вместе с бумагою, он вручил Купчу несколько тысяч франков на расходы по приготовлению в Торне всего нужного и предложил, избрав кратчайший путь, ехать безотлагательно.

      Простившись с товарищам, мы прытко поскакали на санях, по превосходной дороге, при ярком сиянии солнца, но при холодной погоде, в Вылковышки. Здесь еще ничего не знали о бедственном положении армии, и мы, разумеется, ничего не высказали. Мы только пополнили здесь свой дорожный костюм: товарищи мои купили себе по бараньему тулупу, а я остался при своем кафтане, да запасся парою овчин, в которые спрятал ноги. Никто из нас и не подумал о приобретении фуражки: в то время не любили этого головного убора и носили его только на бивуаках. Пехотный же офицер не знал ничего, кроме своего кивера. Я, в свою очередь, предпочел всякому предохранительному средству мое борисовское одеяло, оказавшееся весьма практичным.

      В Вылковывках мы совещались о нашем дальнейшем путешествии и обсуждали приказание полковника. В бумаге было сказано: «Капитану Купчу предписывается отправиться немедленно в Торн, явиться к коменданту и предупредить его, что главное депо дивизии Великого Герцогства Варшавского будет расположено в этом городе, переформируется здесь и т. д.» Следовало перечисление разных мелочных подробностей. Ничего, однако, не вышло из этого хорошо задуманного распоряжения: мы израсходовали много денег на устройство мастерских, приняли меры к скорейшему изготовлению мундирных вещей и обуви, а между тем прислано было предписание выступить в Познань.

      26-го (14-го) декабря приехали мы в Торн и пробыли здесь сутки. Я воспользовался этим временем, чтобы повидаться с родными. Когда я рассказал им откровенно о судьбе армии, они были безутешны. «Боже!» воскликнули они в отчаянии: «опять повторятся здесь события 1807 и 1812 годов!... Да ведь у нас рубашки не останется на теле, и, вдобавок, придут еще русские!... Плохая радость неожиданного свиданья!...»

      По мере приближения русских войск к Висле, стали являться к нам многие пропавшие безвести офицеры полка, в том числе и такие, которые считались убитыми. Я мог бы рассказать довольно случаев необыкновенного спасения при переправе через Березину; упомяну об одном. Два брата, чтобы не разлучиться при давке на мосту, связали себя веревками и оба увлечены были в воду. Именно за это спасли их отважные пионеры, тогда как сотни других потонули. Оба брата претерпели неописуемые бедствия, однако благополучно достигли отечества, и оба были убиты потом в кампанию 1813 года.

          

      Послесловие

      

      Впоследствии я не раз беседовал с офицерами всех чинов и с опытными унтер-офицерами о гибели наполеоновской армии, особенно с теми, которые не. выходили из строя до Орши и до Бобра. Все они единогласно высказывали мнение, что беспорядки и распущенность были главною причиною уничтожения армии. Еще задолго до того времени, когда началась морозы и обнаружился недостаток в продовольствии, существовали уже тысячи безоружных, толпившихся при громаднейших вагенбургах и тяжестях. Если бы приняли серьезную решимость избавиться от всего обоза, за исключением полковых телег, оставив его, быть может, уже на Десне или, самое позднее, на Наре, и скорее разрушили бы мосты, если бы в этих местностях, а не в Орше и в Бобре, обнародовали энергичные прокламации и, в то же время, расстреляли бы дюжины две безоружных в виду корпусов, то успели бы противопоставить преграду непомерному усилению беспорядков. Но ,как, же рассчитывали водворить порядок на походе в несколько тысяч миль, начавшийся именно неурядицами?

      К вышеизложенным фактам я причисляю еще и то, что генералы, в ущерб дисциплины, имели экипажи и фургоны, для охраны которых брали людей из строя.

      Офицеры и солдаты показывали единогласно, что до Смоленска не было собственно никаких, уважительных поводов к обнаружившимся уже там неустройствам. «Под Пултуском, под Остроленкою, под Эйлау» - говорили офицеры и солдаты - «было гораздо холоднее, но тогда не видали безоружных. И в продовольствии не ощущалось недостатка в такой мере, что бы тем могли быть вызваны ужасающие беспорядки». В Вязьме, где, помнится, командовал генерал Перт, в Смоленске и в Орше, где начальствовали генералы Шарпантье и Жомини, русские нашли еще много продовольственных запасов.

      Всего же необходимее было несколько дней отдыха, а для отдыха то и не доставало времени.

      Начиная с Красного, поддержание порядка, на марше оказалось немыслимым; от тридцати до сорока тысяч невооруженных, подчинялись, как дети, всем впечатлениям и утратили всякую рассудительность. Да и высшие начальники как будто отреклись от всякой предусмотрительности. Никому и в голову не пришло подумать о зимней кампании. Сам Наполеон хвалил, в одном из своих московских бюлетней, прекрасную погоду и сравнивал ее с октябрьскою погодою при поездках двора в Фонтенбло. Обстоятельство, что еще в октябре, когда, по словам Толя, часто ездят на санях, стояла такая хорошая погода, усыпило французских военачальников, пока 27-го (15-го) октября первый мороз не поднял их на ноги. Когда же 4-го ноября (23-го октября) выпал снег, участь армии была уже решена.

      Старые офицеры говорили: «В 1805 году, когда мы находились в пустошах, болотах и лесах Нарева (dans les landes, les marecages el les bois de la Narew), мы терпели не меньше. Под Пултуском, на Волыне, в Сольдау, нам предстояло бороться с теми же трудностями. Корпуса Даву, Ланна и Нея имели в Прусии едва половинное число под ружьем, сравнительно с тем, что у них было под Ауэрштедтом, а корпус Ожеро состоял лишь из трети прежней силы; войска переносили и холод, и голод, и всякого рода невзгоды, однако безоружных мы не видали: они боялись армии и прятались в тылу ее... «Все зло произошло от того» - прибавляли старослуживые - «что les jeunes soldats nе sont plus rompus a la fatigue, que messieurs les généraux et les officiers d'état major sont deshabitues de partager les fatigues avec le soldat».: («молодые солдаты невыносливы, а господа генералы и штабные чины отвыкли делить с солдатом труды похода».) Рассказывали, что, в корпусе Даву, тех солдат которые, без уважительных причин, не участвовали в эйлауском сражении, на другой день наказали телесно на окровавленном, поле битвы.

      Лучшему уходу за лошадьми корпус Понятовского был обязан тем, что пришел в Смоленск со всеми своими орудиями. Если бы этот корпус не потерял столь чувствительного урона в двух сражениях, при Тарутино и Чирикове, то, вместе с вислянским легионом и с дивизией Домбровского, был бы в состоянии выставить до 10,000 хорошего войска с многочисленною артиллерией. Наполеон упустил воспользоваться в этой войне двумя главными деятелями - временем и пространством, la guerre de temps et d'espace, как выражается Тиер. «Exciter la Pologne - он говорит - éveiller la fibre nationale et pour cela aller vite, aller loin, entraîner la masse virile, la pousser vers le nord, frapper devant soi a la tête et au coeur et du même coup, mais diversement, et étourdir par la rapidité les ennemis et les auxiliés».

(«Возбудить Польшу, затронуть национальную фибру и для того идти скоро, идти далеко, увлечь за собою все мужеское население, двинуть оное на север, разить пред собою в голову и сердце одновременно, но в разных местах, и ошеломить быстротою и врагов, и союзников».

      Всякий думал исполнить свой роль приказывая, или храбро сражаясь, когда того требовала необходимость. Большим злом был и то, что никто не подумал о способе раздачи необходимых продовольственных запасов. В Смоленске, в Орше, В Вильне, в Ковне голодали, бедствовали при наполненных магазинах, пока солдаты не разграбили их. Если бы по дороге выставили, под караулом, хлеб, сухари, крупу, овес и водку и, по мере прибытия войск, раздавали им эти предметы, то все были бы сыты. Даже в Вязьме, в Дорогобуже, в Дубровне, в Толочине имелось столько средств, чтобы снабдить продовольствием шесть или восемь тысяч человек. Ко всем таким упущениям, должно прибавить еще следующую нераспорядительность: вместо того, чтобы двигать части армии короткими переходами, которые дали бы находившимся на марше корпусам возможность поддерживать друг друга, даже следовать в совокупности, ее разъединили на многие и длинные марши и затем, приказаниями, требовали от них невозможного. Это повлекло за собою поражения отдельных частей. Отсутствие единства в командовании также внесло свою долю в увеличение бедствий: оно особенно ярко обнаружилось в сражении под Красным, столь пагубном для некоторых частей.

      Размышляя о кампании 1812 года, я часто вспоминал слова Наполеона, прочитанные мною, долго спустя, в его записках: «les premières qualités du soldat sont la Constance et la discipline; la valeur n'est que la seconde». («Первое достоинство солдата суть твердость и дисциплина; храбрость стоить на втором плане»). Именно двух первых-то качеств и не было в армии Наполеона. «Toute armée - продолжает Наполеон - qui débute résiste difficilement aux premières épreuves de la guerre, et si elle a un long trajet a faire, diminue en proportion des distances a parcourir». («Bcякая начинающая армия с трудом переносить первые тягости войны, и если ей предстоит длинный поход, то она уменьшается соразмерно тем расстояниям, которые должна пройти»). Последнее он испытал на той самой армии, которая дралась так мужественно.

      Если же погибли не все до единого французы великой армии, то виноваты сами русские. По человеческим расчетам и по всему тому, что ежедневно происходило во французской армии, она должна была найти свою могилу на Березине.

 

 

(1) До такой степени казалась невероятною мысль, чтобы тот, кто привел армию завоевывать Россию, мог бросить на погибель остатки своих полчищ и заботился больше о личном спасении своем. Но надобно было Наполеону обмануть и своих воевод, и замаскировать свое бегство уважительными причинами. 23-го ноября (5-го декабря) призвав к себе Мюрата, принца Евгения, Бертье и всех маршалов, находившихся при армии, он сказал им: «Я оставляю вас затем, что бы привести триста тысяч солдат. Необходимо устроить дело так, что бы мы были в состоянии открыть вторую компанию»… Как будто он не знал, что уцелевшая горсть его рати, не имея физической возможности остановить движение русских, будет немедленно выгнано из пределов России… Французские солдаты, проклиная виновников своих бедствий, имели право кричать в озлоблении:»он бежит, как бежал из Египта! он обрекает нас на гибель!»…

(2) 27-го ноября (9-го декабря), казачий отряд Сеславина, при котором было несколько орудий, поставленных на полозья, опрокинуло под Вильною арьергард, находившийся под главным начальством Нея, и ворвался в предместье. Но так как Сеславин не имел при себе пехоты, то был оттеснен и отойдя на небольшое расстояние, расположился бивуаком, в ожидании прихода авангарда дунайской армии.

Обратно на Статьи

 

Designed by Sydorak Roman. Copyright © 2005 Kiev .

No content from this web site may be reproduced or publicly reposted without express written permission!